Про Щи

Татьяна взглянула на лежащие перед ней на столе служебки простенькие, китайские, электронные часы с потрепанным ремешком. Было ровно без десяти одиннадцать утра по Москве, - а российская железная дорога, как всем известно, живет по московскому времени, внезависимости от того, где находятся ее работники, хоть в Северной Корее, а именно там, в тот ничем в общем-то особенным не примечательный, уже довольно прохладный осенний вечер* и ехали Татьяна с Евгением Васильевичем, на прицепном вагоне Москва­Пхеньян.


Поезд шел среди неправдоподобно красивых, словно не настоящих, а вышитых на китайском шелке, Татьяна ни раз видела такие картины в Улан­Баторских магазинах, отвесных гор, то и дело с грохотом проносясь сквозь очень длинные, чуть ли не бесконечные тоннели. Нигде больше Татьяна не встречала так много тоннелей, как на пути из Хасана в Пхеньян. Но единственное, что в тот момент действительно интересовало Татьяну, так это большая кастрюля со свежесваренными щами, пожалуй, что самым любимым блюдом, не очень, надо сказать, прихотливого в еде, Евгения Васильевича.

А дело было в том, что ровно четверо суток назад Василич и Татьяна поругались. Из-за чего поругались, - поверьте мне, абсолютно не важно, ­из-за ерунды, из-за чего же еще люди ругаются. Вот правда результат этой, казалось бы, пустяковой ссоры был такой, какого, Татьяна, честно сказать, ну никак не предвидела. Василич вдруг оскорбился, правда не совсем понятно на что, так сильно, что перестал с Татьяной разговаривать и в добавок, опять-таки, не очень понятно почему, наверное, для того чтобы продемонстрировать полное освобождение от глупой, всепроникающей, приторно-сладкой, женской деспотии, перестал бриться и вскоре начал зарастать густой, очень раздражающей Татьяну, рыжей щетиной.

Первый день Татьяна злилась, на второй и третий - ей было смешно, а на четвертый, - она просто устала и, -должен же, в конце концов, в подобной ситуации из двоих кто-то быть умнее, - решила помирится.

Так что, в тот вечер, Татьяна забыв про свой знаменитый на всем участке темперамент, скромно сложив руки, тихо сидела в самом углу служебки, терпеливо дожидаясь Евгения, готовая лучезарно, не хуже любой силиконовой ГОЛЛИВУДСКОЙ красавицы, улыбнуться, при первом же его появлении. Об остальном Татьяна не очень волновалась. Что-то, наверное та самая знаменитая женская интуиция, подсказывало ей, что эти самые щи обязательно помирят ее с Женей.

А ее мужчина находился в это время совсем рядом, за стенкой, в двухместном спальном купе и тоже страдал. Василичу уже давно и очень сильно хотелось прекратить эту до идиотизма глупую, затянувшуюся ссору,

но всякий раз, как только он начинал серьезно задумываться о разговоре с Татьяной, вмешивалась мужская гордость, после чего Василич презрительно выпячивал нижнюю губу и гнал малодушные мысли прочь.

Пару раз, как обычно, ни к месту, пытался встрять недисциплинированный, предательский и, как всегда, непрошеный, внутренний голос. Вообще-то, внутренний голос общался с Василичем довольно часто, но употреблял при этом он почему-то всегда, лишь одно и тоже выражение, - "Ты чего, дурак, делаешь"? Реакция Василича тоже была на редкость одинакова: он кроил такую физиономию, что внутренний голос, всякий раз, осекался, давился концовкой фразы и испуганно проваливался куда-то в самую глубину мощного и жизнелюбивого Васильечева организма.

- Вернусь из рейса и застрелюсь, - совершенно без эмоций, чисто по­мужски, сурово подумал Василич лежа на спине и выставив в потолок мужественный, давно не бритый подбородок. Тут он представил себя, примеряющегося к старой, отцовской еще, двустволке и ему почему-то стало очень смешно.

Отсмеявшись вдоволь и откашлявшись, Василич сел, свесив кавалерийские ноги, вспомнил о Татьяне и опять посуровел.

Он резко, а Евгений Васильвич вообще был мужчина резковатый, повернул голову и посмотрел на большой, старый и, как все сделанное в СССР, немножко страшный, механический будильник. Звонок чего-нибудь более элегантного, сигнал наручных часов например, просто-напросто, за стуком колес не был бы слышен. Большие стрелки часов показывали ровно десять пятьдесят по Москве, - а российская железная дорога, как известно, везде, даже в Северной Корее, живет исключительно по московскому времени. Было пора.

Перед тем как открыть дверь, Василич взглянул на себя в зеркало. К этому моменту его щетина уже приобрела четкие признаки будущей бороды. Глаза Василича, по-волчьи колючие, глубоко спрятанные под мохнатыми рыжими бровями, выражали полное презрение ко всему человеческому роду в целом, а к женской его половине, во главе с ветреной, болтливой, неблагодарной, белобрысой Татьяной, в особенности. Василич довольно крякнул.

Какое-то время он ПО крутил в руках галстук и даже разок попытался его приладить, но галстук, пусть даже и дешевый, купленный в железнодорожном магазине и являющейся частью железнодорожной формы, в сочетании с физиономией веселого кроманьонца производил какое-то не совсем адекватное впечатление и Василич, без особого надо сказать сожаления, отбросил его в сторону.

Служебку наполнял запах щей; на столе, на тарелке, лежали несколько

аккуратно порезанных на четыре части соленых оryрцов; на другой тарелке, рядом, были ломтики, купленого пару дней назад в Слюдянке, слабосоленого, жирного байкальского омуля и крупные кольца репчатого лука; алюминиевый судок, одолженный до конца рейса в вагоне ресторане, был доверху заполнен острой капустой ким-чи, подаренной дружелюбными корейцами, а капуста эта, кстати говоря, была второй, сразу после соленых белых грибов со сметаной и луком, любимой закуской Евгения Васильевича. Под столом, замеченная наблюдательным Василичем, стояла, позвякивая о батарею, запотевшая, маленькая, пузатая бутылка Столичной, которая в течение последних трех часов охлаждалась в угольном кармане нерабочего тамбура. Василич сглотнул слюну.

- Здравствуй, Женя, - душевно, почти что пропела из-за стола, ослепительно улыбающаяся Татьяна. Затем женщина поднялась, посадила слегка упирающегося Василича на лучшее место, к окошку, и только что не поклонилась ему в пояс.

- Тебе, Женя, щец сразу налить, или после закусочки, - проворковала, возящаяся у мойки Татьяна.

Ответом ей было только гордое и суровое молчание, демонстративно уставившегося в окно, мужчины.

Татьяна, в общем-то, была готова к подобному повороту.

- Женя, ну, что ты в самом деле, - продолжала она все также ласково, пытаясь в этот раз воздействовать больше на разум Василича, нежели чем на его инстинкты, - ну, взрослые же люди. Ну, было, прошло. Ну покушай щец, Жень.

Ни один мускул не дрогнул на мужественном лице Евгения Ваильевича, только нижняя ryба оттопырилась еще больше, выражая наивысшую степень презрения и колючие Васильечевы глаза, по той же самой причине, свелись к переносице. Он посмотрел на напарницу, уничижающе. Попытался выразить свое презрение еще больше, но не смог этого сделать, потому что нижняя его ryба дальше уже не выпячивалась, поэтому Василич просто молча отвернулся и опять уставился в окно.

- Ты, жрать, итить твою медь, будешь или нет? - поинтересовалась Татьяна еще более сахарным голосом, после некоторой паузы.

Не было ответа от Василича. Никакого. Ну разве что мужественный подбородок его приподнялся еще чуть-чуть более гордо.

В купе какое-то время стояла тишина, но не долго.

Решительная, как всегда, Татьяна, не говоря больше ни слова, взяла щи, боком, придерживая дверь на тугой пружине, протиснулась в тамбур, там

что-то грохнуло и через секунду, изогнувшись огненной, золотистой змеей, перед лицом Василича пролетело и навсегда исчезло в холодных северо­корейских сумерках, наваристое содержимое кастрюли.

Евгений Васильевич сидел молча, подперев щеку рукой, и внимательно смотрел на прилипший к стеклу, прямо напротив его лица, разваренный капустный лист. Локомотив загудел, готовясь войти в очередной тоннель, прибавил ходу и лист, медленно вращаясь, пополз по диагонали в нижний угол окна оставляя за собой жирный, бульонный след, задержался там на секунду и упал под колеса поезда, на холодную и каменистую, тогда еще дружественную нам, северо-корейскую землю. Татьяна стояла в служе б ке, уперев руку в правое бедро и злобно и вопросительно смотрела на Василича. Василич посидел еще какое-то время в той же позе, поднялся, наконец, и, боком, протиснулся мимо смотрящей на него исподлобья Татьяны к выходу. Там он оперся руками о створки двери и медленно обернулся. В мужественных глазах хозяйственного Василича стояли скупые, хотя и довольно крупные слезы.

- Дура, ты, Танька ... Ща-то в чем виновата? .. Эх ... 3авари чайку, что ли, - сказал мужчина первую за четыре дня ссоры фразу, махнул рукой и пошел бриться.

Права была Татьяна: те щи действительно помирили ее с Евгением.

*Разница между Москвой и Пхеньяном - (+) 6 часов.

Ефим и педесраты

Проводник Ефим был родом из Брянской области, из того самого места где сходятся границы Белоруссии, России и Украины. Я не знаю как другие люди из того района, но Ефим говорил на какой-то странной смеси всех трех братских языков, периодически разбавляя свою речь вообще непонятными, неизменившимися, по всей вероятности, с былинных времен Киевской Руси, выражениями. Так, скажем, вместо "похудеть", Ефим говорил "потонеть". Холодец он всегда называл застугой, а местоимение "он", Ефим произносил и вовсе по-пижонски, с каким-то французским акцентом - "йон". "А где йон? - спрашивал он, например, меня о моем напарнике.


Над Ефимом конечно смеялись, но не очень. Во-первых, несмотря на свою внешнюю дремучесть, человек он был очень добродушный и отзывчивый, так что обижать его без причины конечно же никому не хотелось, а во-вторых, если смех становился уж очень назойливым, Ефим, бывало, думая о чем-то своем и конечно же совершенно случайно, клал, невзначай, на стол один из своих кулаков, по форме и размеру очень напоминающий довольно крупный заварной чайник и смех как-то сам собой, практически сразу, переходил в уважительный кашель, а потом и вообще пропадал, - ненадолго правда, а до следующей Ефимовой фразы.

Ефим, по какой-то причине, упорно продолжал называть мужскую половину представителей сексуальных меньшинств - педесратами. Ему искренне пытались помочь, предлагая простые, короткие и легко запоминающиеся названия, прозвища и аббревиатуры, обозначающие это около-физиологическое явление, но все без толку. Всякий раз, когда надо было употребить этот непонятный, зарубежный термин, Ефим, ко всеобщему удовольствию, краснел, прочищал горло и произносил, смущенно смотря на неблагодарную, готовую взорваться лошадиным смехом, аудиторию, - "Ну, они эти...знаете...как их там...педесраты".

А педесраты на нашем участке*, что там греха таить, были. И хотя в те далекие годы, в отличии от нашего прогрессивного и в высшей мере либерального времени, быть педесратом было ни то что не престижно, но зачастую даже и не вполне безопасно, относились к ним на участке в общем-то беззлобно, - с чувством юмора, что ли.

И надо же было такому случиться, что глубокую душевную драму, пережил незатронутый пороками современной цивилизации Ефим, именно на этой, чуждой и совершено непонятной для его прямой крестьянской натуры, педесратовской почве.

День за окном был спокойный, - туманный и непредвещавший никаких, в особенности драматических, сюрпризов. Ефим, хмурясь и пригибаясь под низкими, для него, дверными притолоками, возвращался из штабного вагона. Молодые парни, уважительно косясь на баскетбольный рост Ефима, быстро вжимались в стены, давая ему проход; одна бабушка, завидев приближающегося Ефима, схватила в охапку зазевавшуюся внучку и, на всякий случай перекрестившись, захлопнула дверь купе; какой-то, куривший в неположенном месте пассажир, увидев Ефима, подавился дымом и минут пять не мог откашляться. В общем все было как обычно.

Но звезды видимо расположились как-то не совсем удачно для Ефима, потому что где-то посередине состава, ему вдруг неожиданно и очень сильно прихватило живот. Ефим в несколько, не очень грациозных, прыжков подлетел к ближайшему туалету и, забыв про свою природную застенчивость, что, в общем-то, в данной ситуации более чем понятно, со всей силы забарабанил в дверь, зажатыми в гиреобразном кулаке, вагонными ключами**. За дверью была гробовая тишина.

Надо сказать, что в те далекие времена, проводники довольно часто закрывали первый, ближайший к служебному купе туалет и пользовались им сами, не пуская туда пассажиров. Так что действия близкого к панике, стоящего на пороге экологической катастрофы, Ефима были вполне понятны: если туалет закрыт, а изнутри никто не отвечает, значит там никого нет. Безупречная казалось бы с логической точки зрения цепочка.

Побледневший, с выступившими на смуглом лбу крупными горошинами липкого, ледяного пота, Ефим что-то объяснил, непонятно откуда появившейся и очень бестолковой дамочке, по поводу багажа, подождал пока за ней закроется дверь в тамбур и отперев, трясущимися в руке ключами, замок, стремительно вступил в узкое и спасительное помещение туалета.
И тут снова, в который уже раз за это неказистое утро, сыграла судьба с Ефимом очередную недобрую шутку. Как оказалось, проводниками на этом вагоне ехали никто иные как два известных всему участку педесрата: Кузя и Жозеф, с ударением на последний слог. Кузя был повыше и поизящней, а Жозеф - поэлегантнее и поэластичней.

Что конкретно увидел Ефим - неизвестно. Но то ли там Кузя Жозефа вовсю на последний слог ударял, то ли что-нибудь еще более драматичное разыгралось за непрочной дверью ближайшего к служебному купе туалета, но после всего увиденного, случилось с богатырем Ефимом что-то типа катонического ступора.

Вернувшись на свой вагон, Ефим перестал есть, разговаривать и сидел не меняя позы в углу служебного купе, смотря, ничего невыражающими глазами, на зеленую лампочку контроля нагрева букс, абсолютно не реагируя на вопросы зареванной жены Алены, которая была его напарницей. Только к вечеру, когда в Ефима каким-то чудом удалось залить полстакана водки, он вздохнул полной грудью и начал потихонечку приходить в себя.

Никогда, никому не говорил Ефим, что он увидел за той дверью. И один лишь раз, на дне рождения начальника поезда Коли Беляева, проговорился Ефим, что Жозеф, который в тот момент находился пониже, посмотрел на него снизу вверх своими теплыми, маслинными глазами, подмигнул и сказал, томно растягивая гласные, - А мы тут немножко хулиганим.

- Ну, а как же с туалетом? Дошел? - спросил тогда Ефима какой-то не в меру любопытный собеседник.

- Нет, - просто ответил Ефим и добавил после некоторого раздумья, - "ушло куда-то".

Но это все давно было. Народ тогда был ничего непонимающий и глупый. Слава богу, мы с вами живем в современном мире и я больше чем уверен, что теперь, даже в далекой Ефимовой деревне, где-нибудь позади полуразрушенного колхозного коровника, проводят педесраты гордые парады, олицетворяя своими нестройными, артистичными шеренгами светлое будущее, так неожиданно свалившееся на наши головы.



* Вагонный Участок

** Вагонными ключами можно открывать двери купе и так называемые "карманы" (отсеки) для угля, в тамбуре.

Про ПЭМа Витю

"Молодой человек, а у вас там мужчина пролетел", - бойко отрапортовала интеллигентного вида старушка, повернулась к титану и, сосредоточенно думая о чем-то своем, стала набирать крутой, бурлящий кипяток. Сашка вздохнул и с сожалением захлопнул книгу. За два с половиной года работы он успел привыкнуть к странностям пассажиров и поэтому, как обычно в таких случаях, слова бабушки особого впечатления на него не имели. Однако, в этот раз парень все-таки быстро поднялся и пошел в тамбур, проверить. Чем черт не шутит. Всякое он уже успел повидать за свое недолгое, в общем-то, время работы на железной дороге, но что-что, а мужчины пролетали параллельно составу далеко не каждый день. Сашка, зевнув, открыл боковую дверь, выглянул, держась за поручни, и, конечно же, ничего интересного, кроме хоть и зеленой, но все равно нагоняющей на него тоску июльской тундры, не увидел. Поезд в этих местах, независимо от времени года, почему-то всегда шел очень медленно, то и дело останавливаясь на светофорах, вот и сейчас состав тоже еле плелся, усиливая состояние общей, как сейчас сказали бы, депрессии.
Для очистки совести, Сашка выглянул с противоположной стороны и на секунду замер открыв рот. Уже довольно далеко, примерно напротив третьего с хвоста вагона, лежало на земле довольно большое, черное пятно, не совсем определенной формы. Пятно шевельнулось, встало во весь рост, махнуло Сашке, как будто отдавая пионерский салют, рукой, сделало несколько лихих, замысловатых пируэтов, очень напоминающих, никогда еще не виданный в то время Сашкой, задорный ирландский танец и со всего размаху опустилось на зад, широко раскинув длинные ноги.
Сашка хотел выругаться позабористее, но вместо этого у него из горла вышел кокой-то хрип, он побледнел и вдруг, неожиданно для самого себя, первый раз в жизни, быстро и размашисто перекрестился, плавно опуская левой рукой ручку стоп-крана.

Уже через пятнадцать минут, блаженно кутаясь в одеяло и держа двумя руками стакан с горячим, крепким чаем, черное пятно, оказавшееся в дугу пьяным поездным электромехаником Витей, рассказывало, смакуя подробности и порой, из скромности, опуская вниз глаза, недолгую, но героическую историю своего полета.
А история Вити была проста и банальна, как сама жизнь: Витя хотел произвести впечатление на милую и скромную молодую блондинку с родинкой на подбородке. Увидел он девушку совершенно случайно, по пути в вагон-ресторан за очередным пивом.

я сразу хочу оговориться, что несмотря на довольно раннее время, а было тогда около десяти часов, Витя с утра не пил. Он вообще не имел этой мерзкой, плебейской привычки. Как настоящий аристократ духа, Витя не прекращал пить с вечера.

Девушка сидела у открытого окна девятого купе шестого вагона. Легкий тундринский ветерок трепал сдвинутую в угол жеванную занавеску и нежно ласкал перманентные и крашенные, по всей видимости, локоны красавицы. Помимо роковой, для Виктора по крайней мере, блондинки в купе были еще две молодые, ее примерно возраста девушки и одна женщина постарше, может-быть чья-то мать, а может-быть просто попутчица. Женщины безмятежно пили чай: на столе стояло три стакана в подстаканниках и лежал надкусанный, очень популярный в те годы, батончик сникерса. На беду проходящего мимо Виктора блондинка засмеялась.
Этот смех, беззаботный и искренний, имел довольно неожиданный эффект на, и так уже не очень уверенно державшегося на ногах, Виктора. Подобное действие могла бы оказать только остро-отточенная пика горячего испанского матодора, со всего размаха вонзенная в филейную часть, выпущенного на арену быка. Виктор резко остановился, выкатил глаза, ноздри его, на миг, широко раздулись, в мозгу произошла какая-то сложная химическая реакция и мужчина влюбился.
Кто-нибудь другой в этой ситуации может и растерялся бы, но только не Виктор. Дело в том, что Виктор был родом с востока рязанской области, а как всем известно, уж кто-кто, а восточно-рязанский мужчина всегда найдет самый прямой путь к сердцу любой женщины. У них там это искусство от отца к сыну передается, ни то с середины пятнадцатого, ни то аж с конца четырнадцатого века, вместе с секретом варения местного самогона. Поэтому Виктор лишь усмехнулся небрежно, быстро зашел в туалет и, не раздумывая долго, вылез в окно, головой вперед.
Затем, с неимоверной ловкостью, которая может быть рождена только великой силой светлой любви и двумя с половиной литрами, бродящей в крови смеси из не очень качественного и откровенно поганого алкоголя, пробрался к соседнему девятому купе и влез туда через открытое окно, с размаху бухнувшись, не очень идеальными с гигиенической точки зрения, побывавшими в разных переделках рабочими башмаками, на середину стола.

Женщины сидели прижавшись к стенкам купе, крепко держа в руках чудом спасенные стаканы. Недоеденный сникерс бесследно растворился под одним из башмаков Виктора. Ни говоря ни слова, смотря строго перед собой, Виктор спрыгнул со стола, - сделал он это по всей видимости, не очень ловко, потому что одна из девушек взвизгнула и испуганно поджала ноги, - и прямо, насколько мог, вышел в коридор. Затем он, видимо руководствуясь одну ему понятным восточно-рязанским инстинктом, для того чтобы еще более усилить произведенный эффект, зашел в туалет и, с завидной педантичностью, повторил процедуру. Отважный Витя, вне всякого сомнения, сделал бы это и в третий раз, но заземленные, непонимающие всех тонкостей мятежно-мечущейся флибустьерской мужской души коварные представительницы женского пола закрыли окно .~ о чем-то возмущенно переговариваясь и периодически всплескивая-руками предательски скрылись в направлении вагона-ресторана.

Витя остался один наедине со стихией. Он неистово шарил правой рукой по обшивке поезда пытаясь найти хоть какую-то точку опоры, что самое интересное, действительно нашел что-то за что можно было зацепится и какое-то время провисел распятым, по-паучьи раскинув как-будто по волшебству вытянувшиеся и без того длинные руки и ноги, между туалетом и девятым купе, храбро, по-пиратски, плюя в лицо окружающей его со всех сторон опасности.
Но тихий батан Ньютон, как это, к сожалению, часто бывает в жизни, оказался сильнее разудалого храбреца Вити. Подчиняясь, видимо тому самому идиотскому закону тяготения, втиснутая в узкие пижонские джинсы, Витина пятая точка стала заметно перевешивать. Вскоре он вообще весь как-то осел, потом растекся и через несколько секунд, подчиняясь другому, не менее идиотскому закону того же самого батана, распластанное тело флибустьера, сохраняя, в течение очень правда короткого промежутка времени, равномерное прямолинейное движение, промелькнуло мимо окна восьмого купе, откуда, ко всеобщей радости, оно, собственно, и было замечено бдительной бабушкой. В тот момент, по ее словам, Витя, откровенно говоря, не очень был похож на отважного покорителя морей, он скорее выглядел как внезапно потерявший управление, выпучивший глаза, что-то отчаянно кричащий широко открытым и перекошенным ртом, идущий на таран Карлосон.
Тело флибустьера, опять таки пятой точкой, легко, как бы вскользь, коснулось сурового северного грунта и, как ловко брошенный камень по глади пруда, запрыгало между путями. По всеобщему мнению, от переломов и других сколь-либо серьезных травм, - а Витя, надо сказать отделался только синяками, а точнее говоря всего лишь одним синяком, начинался, правда, этот синяк сразу над щиколоткой, а заканчивался у плеча, охватывая всю левую часть Витиного тела, включая руку, - Виктора спасла только скотская, очень близкая к смертельной, степень опьянения. Но это не значит, что Витя вообще не пострадал. Когда чудотворящий пиво­водочно-дешево-портвейный наркоз все таки начал потихоньку отпускать могучее Вити но тело, выяснилось, что без посторонней помощи поверженный флибустьер мог добраться от своего купе, разве,ЧТО только до туалета, да и то с парой обязательных остановок.
Весь остаток рейса Витя провел безвылазно в своем купе, подкармливаемый сердобольными пассажирками и проводницами, с увлечением читая Севастопольские Рассказы великого Льва Николаевича Толстого, одолженные у бывшей библиотекарши Тани из подмосковного Загорска, которую сумасшедшие, злые и веселые девяностые выхватили из тихого и уютного читального зала, закружили вихрем в бешеной сатанинской пляске, да и забросили проводницей на 180й Воркутинский поезд, в бригаду полу-легендарного Вани Бабарина.
И хотя это конечно выглядит несколько странно, потому что, казалось бы, о суровую около-воркутинскую землю ударился он совсем другим местом, но после того падения совершенно неожиданная метаморфоза приключилась в бедовой голове Виктора: он стал, вдруг, рассудителен и спокоен, пить, за исключением Нового Года и еще одного-двух праздников, бросил абсолютно, засел за книги, где-то через год поступил в МИИТ на заочное отделение, а еще месяцев через шесть женился на проводнице Тане из, ставшего к тому времени Сергеевым Посадом, Загорска. Там они, кстати, и живут счастливо до сих пор с двумя уже довольно большими сыновьями и страшным сиамским котом Тимофеем.
И еще одно, непонятное для нас, простых смертных, мистическое явление случилось на 180м поезде, в бригаде полу-легендарного Вани Бабарина, в тот памятный рейс. Все, внезапно оставшиеся без профессионального, по­отцовски, почти что, заботливого Витиного присмотра электроприборы, вдруг неожиданно вообще перестали ломаться, а безнадежный, наполовину разобранный накануне, неугомонными, когда-то, витиными руками старый кондиционер вагона-ресторана вдруг удивленно хрякнул, вычихнув откуда-то изрядное количество едкой пыли, включился сам-собой, без каких-либо проблем проработал до конца рейса и с тех пор, вообще, по­моему, никогда не ломался

В церкви не пердеть!

                                              Евгений Васильевич - второй, справа.

Ловко обходя идущих навстречу пассажиров и иногда хватаясь за поручень, Сашка быстро, почти бегом, продвигался по вагону, держа в левой руке листок со сведениями. Состав довольно сильно качало и чтобы сохранить равновесие, парню часто приходилось переходить на какое-то подобие чечетки.

Пролетев больше половины пути, Сашка неожиданно остановился и, смотря вперед, чуть-чуть приподнялся на цыпочках. Губы его раздвинулись в широченной улыбке, выставляя на показ сломанный, как будто аккуратно срезанный лезвием по диагонали, передний зуб. Предвкушая веселье, Сашка довольно хмыкнул.

В самом конце вагона, в маленьком коридорчике напротив туалета, стояли Саша-Солнышко и какой-то длинный лохматый парень в широченных штанах и странных цветастых шлепанцах. “Иностранец что ли?” – подумал Сашка.

Присмотревшись повнимательнее, Сашка заметил, что собеседник Солнышка неестественно быстро, почти подпрыгивая, переминался с ноги на ногу. Иногда, парень робко вытягивал вперед длинную, худую руку, словно пытаясь что-то объяснить, но всякий раз, вежливым, но уверенным движением, Солнышко отводил ее в сторону. 

Сашка подошел совсем близко, прислушался и посмотрел на крепко придуркаватого по мнению подавляющего большинства членов бригады Солнышко с нескрываемым уважением - Солнышко говорил по-английски.

-Май фрэнт – четко и торжественно произнес Солнышко, цепко держа парня за рукав футболки, –  Ми…Презент…Дизадарант…Пш!…Пшшшшшш…

После этих слов, Солнышко убрал руку с плеча длинного, чтобы наглядно показать бестолковому иностранцу как пшикает дезодорант. Длинный попытался воспользоваться моментом и улизнуть, прошмыгнув между Солнышком и мусорным ящиком, но не успел и Солнышко уже опять крепко держал его за руку, начав все сначала:

– Май фрэнт…Ми… Презент…Дизадарант…Пш!…Пшшшшшш…

Сашка понял, что эта сцена продолжалась уже довольно долго.

На этот раз иностранец не пытался убежать. Он просто смотрел, немигая, куда-то влево и в бок, поверх Солнышкиной головы. Его большие серые глаза под маленькими, съехавшими на узкий нос слегка запотевшими очками, выражали гордое страдание. В их уголках начала скапливаться влага. Губы длинного слегка дернулись. Вообще он стал похож на первого христианина приносимого в жертву кровожадному языческому богу. Через секунду иностранец свел колени, выгнул спину, как кот, и начал закатывать глаза. Сашке показалось, что длинный сейчас завоет.

-Май фрэнт…Ми… Презент…Дизадарант…Пш!…Пшшшшшш…

- Слышь, тезк, - сказал Сашка с очень серьезным лицом, вплотную придвинувшись к Солнышку  – ты это, оставь парня. Не видишь он срать хочет?

Солнце моргнул раз, другой, и ослабил хватку. Освобожденный иностранец издал странный звук, что-то среднее между мычанием и стоном, и в один прыжок, теряя шлепки, скрылся в сортире, успев бросить Сашке из-за захлопывающейся двери благодарный, полусумасшедший взгляд.

Во время всей этой сцены выражение лица у Солнца не менялось. Да и не могло оно измениться, потому что лица, как такового, у Солнца не было. Вместо лица дал ему господь, в силу каких-то одному ему ведомых обстоятельств, тарелку, причем из самой дешевой столовой, без рисунка.  На тарелке был большой рот и белесые глаза, которые периодически моргали. Единственным выражением лица-тарелки была надменность. С похожими физиономиями советские карикатуристы изображали в свое время белогвардейских офицеров. Иногда Сашке очень хотелось взять черный фломастер и подрисовать Солнцу тонкие, закрученные кверху усы.

Вышел Сашка в тамбур, поморщился и ей богу сплюнул бы на пол, если бы там пассажир не курил. Не нравился Солнце Сашке, да и кому он нравился. Все проводники старались сделать в рейсе как можно больше денег, но не так же.

Каждую крупную станцию, не дожидаясь остановки поезда, выпрыгивало одетое в железнодорожную форму солнце, и бежало, смешно выкидывая вперед несгибающиеся в коленях ноги, прямиком к вокзальным кассам.

Возвращался Солнце всегда ведя трех-четырех зайцев. Почему люди стоящие в двух шагах от кассы предпочитали платить бОльшие деньги пыхтящему, красномордому проводнику, для Сашки всегда оставалось загадкой. Билетов что ли не было?

Железная дорога давала множество способов заработать, но это были другие деньги. Шальные. Доставались они легко и весело и уходили, как правило, также.

Едва Сашка взялся за ручку двери, чтобы перейти в соседний вагон, как его окликнул, куривший в углу, пассажир.

- Слышь, братишк. У нас это. Окно закрыть не можем. Скажи там кому, а?

- А какое купе-то? - оглянулся на пассажира Сашка.

Пассажир оказался невысоким молодым парнем, одетым в тренировочные штаны, тапки на босу ногу и непоразмеру длинную, видавшую виды, тельняшку. Кисть левой руки он держал под правой мышкой, чтобы отогреть пальцы. Губы его посинели, но паренек видно был стойкий, улыбался и не собирался уходить, не прикончив сигарету.

- Четвертое вроде. Ты ж сам нас сажал.

- Ну, я ж не одних вас сажал. А какого рожна вы окно-то открывали? Написано же – закрыто на зиму. Ты знаешь чего. У меня напарник в купе сидит, его попроси. Там, скорее всего, делать нечего. Ну, или я зайду, только минут через десять.

- Спасибо, земляк! -  Парень затянулся в последний раз, аккуратно положил выкуренный до фильтра окурок в, висящую на боковой двери, консервную банку, и, хлопая себя по бокам, исчез в салоне вагона.

-Да, не за что. 

Сашка открыл тамбурную дверь, его как следует болтануло между вагонами, и он зашел к соседям.

В тамбуре у Жени с Татьяной было тепло. Дверь в котельное отделение была открыта, и перед топкой стояло ведро с углем. Уголь был мелкий, почти как пыль, но не самый плохой, кстати. В марте, когда уже не надо сильно качегарить – самое оно.

К двери, ведущей в салон, был прикреплен неровно оторванный кусок картона, с большой, похожей на революционное воззвание,  надписью – Закрывайте Дверь!!!  Надпись была сделана красным карандашом и, скажем так, не особенно аккуратно. Завершали ее три жирных восклицательных знака. Точка под последним из них скорее напоминала какую-то корявую запятую. Похоже, что, ставя ее, сломали карандаш.

Сашка представил себе, работающего над этим плакатом, матерящегося и, по своему обыкновению, высунувшего язык, Евгения Васильевича, и усмехнулся. Еще пару часов назад этой надписи не было.

За столом служебки, подперев подбородок рукой, сидела Татьяна и, в полудреме, смотрела в окно на серые, пролетающие мимо деревья. Слева, в мойке, стояла большая эмалированная, или, как тогда говорили, обливная кастрюля, покрытая, начавшей облупливаться по краям крышкой. Под ручку крышки, чтобы не обжигать пальцы, была вдета винная пробка. На столе, ближе к окну, у самой занавески беззвучно подпрыгивал половник. В купе вкусно и по-домашнему пахло борщом.

“Здорово, Тань” – громко, чтобы перекрыть стук колес, сказал Сашка – “Ну как она”? – Сашка зашел в купе и протянул соседке сведения.

Татьяна, тряхнула головой, прогоняя сонливость, и, сдержав зевоту, прикрепила листок маленьким магнитом к электрощиту. После этого она слегка потянулась, взглянула на Сашку, и ответила скороговоркой, немного, по-волжски, окая, - «Здорово, Сашок! Борща, а?” “Да не Тань, спасибо некогда, пойду я”. “Да, ладно, за десять минут чего случится-то? Вон, со сметаной. А то этого пока дождешься”, – Татьяна махнула рукой куда-то в сторону коридора – “скорее до Владивостока доедешь”. “А, чего Василич-то”? -  спросил Сашка, чувствуя неладное. “Васи-и-илич”? - Татьяна прихлопнула ладонями по столу, немножко привстала и  резко наклонила голову вправо – “Буробит, Саша, наш Василич, вторые сутки уже без остановки. Вон полюбуйся”! - выдав эту тираду, Татьяна резко откинулась назад, впечатываясь спиной в мягкую спинку сиденья, скрестила на груди руки, нахохлилась, и замолчала надув губы.

Сашка с любопытством и некоторой опаской посмотрел в коридор. Примерно посередине вагона кряжистый, как невысокий пень свежеспиленного дуба, Василич, периодически хлопая себя по коленям и хмуря рыжие, густые брови, что-то объяснял четырем маленьким детишкам. На вид паренькам было лет девять-десять. Иногда, видимо, для большей убедительности, Василич замолкал и оттопыривал нижнюю губу.

Ребятишки испуганно жались друг к другу и, наверное, думали, что попали в плен к какому-то страшному, невыспавшемуся гному, с которого, зачем-то, сняли колпак и надели серые брюки и голубую проводницкую рубашку.

Сашка зашел в служебку и поморщился. Хорошие люди были Василич и Таня, и хорошая пара. Вот только каждый пятый рейс, с какой-то мистической регулярностью, происходили у них скандалы. Вся бригада, посмеиваясь, готовилась к их очередной перебранке, как к новой серии, какой-нибудь, Санта-Барбары.

Татьяна стала разливать еще теплый борщ, не самая, надо сказать, благодарная работа в болтающемся вагоне, в удобные алюминиевые судки. Сашка положил в борщ густую сметану из пол-литровой стеклянной банки и сел к окну. Татьяна присела рядом. У нее были светлые, стриженные под каре волосы, а курносый нос, на круглом лице, придавал ей какое-то задорное, мальчишеское выражение.

-“Знаешь, Сашок, у нас в Рыбинске  - Сашке не суждено было узнать, что случилось с Таней в Рыбинске, потому что поезд стал замедлять ход и неожиданно остановился. Как всегда в такие моменты в вагоне наступила непередаваемая тишина. Стало отчетливо слышно, как где-то, позвякивая ложкой, размешивали в стакане чай. Среди этой тишины, нарушая идиллию, разносился надтреснутый голос Евгения Васильевича.

Неизвестно как Василич начал свою, ставшую впоследствии знаменитой в бригаде фразу, но закончил он ее так – “…обалдуи”! – и после короткой паузы, с некоторым любопытством, но все также громко - “Ты чего расперделся?! В церкви что ли”!?

После этого в вагоне стало еще тише, только в том купе, где мешали чай, что-то звякнуло, и кто-то сильно закашлялся.

Татьяна очень спокойно и аккуратно облизала ложку с одной, потом с другой стороны и со всего размаха залепила ей по столу. Это было так неожиданно, что борщ, вместо желудка, пошел Сашке куда-то в нос. Шея у него покраснела, и из глаз потекли слезы.

Лицо Татьяны стало спокойным, а взгляд отрешенным. Она встала, опершись о стол, ловко выскользнула из купе, и медленно, немного наклонив вперед голову, пошла в сторону Евгения Васильевича, короткими, уверенными шагами. Руки Татьяны были расслаблены и свободно опущены вдоль туловища. Пару раз, как бы разминаясь, она передернула плечами.

Сашка насторожился. Он отлично знал эту походку. Так, когда-то, передвигался по взлетной полосе казармы его армейский приятель Колька Шпак, собираясь замутить серьезную драку.

Евгений Васильевич был мужчина не промах и просто так сдаваться, понятно, тоже не собирался. Он выпятил нижнюю губу еще больше и, выставив вперед правую ногу, из-под мохнатых, рыжих бровей зорко наблюдал за приближающейся Татьяной.

Перепуганные детишки, поняв, что до них никому, наконец, нет дела, робко прошмыгнули мимо грозного Василича и, спотыкаясь и оглядываясь, исчезли где-то в конце вагона.

Руки у Василича были разведены в стороны, как крылья большой птицы. Не спуская глаз с Татьяны, он слегка поигрывал пальцами где-то на уровне карманов брюк, будто на каждом бедре у него было по кобуре с револьвером.

Татьяна подошла к Василичу и что-то коротко и резко ему сказала, наверное, всего одно слово. Василич надул грудь, собираясь ответить, и стал раза в полтора больше. По привычке он начал поднимать руки, чтобы хлопнуть себя по коленям. Татьяна бросила ему что-то еще, развернулась, и, не оглядываясь, пошла назад к служебке. Евгений Васильевич сдулся, уронил непригодившиеся руки, склонил голову, и что-то бормоча, поплелся за напарницей. Из всего Васильечева бормотания, Сашка мог отчетливо разобрать только одно слово – “обалдуи”.

Сашка отошел в сторону, пропуская Татьяну в узкую дверь служебки. Евгений Васильевич на ходу весело подмигнул Сашке, легонько хлопнул себя по коленям, что-то сказал, беззвучно шевеля губами, морща лоб и энергично кивая в сторону Татьяны, вздохнул, матюгнулся, и, смотря в пол, вошел вслед за подругой. Татьяна сидела за столом и, не мигая, смотрела на Василича.

Сашка, не став дожидаться расправы над другом, ткнул пальцем, напоминая, в висящие перед Татьяной сведения, хлопнул по плечу Василича, и, улыбнувшись, пошел к себе на вагон.

Выйдя в тамбур, Сашка открыл боковую дверь, вдохнул щекочущий сибирский воздух и рассмеялся в голос. Неожиданно ему почему-то стало очень весело и хорошо.

Войдя в свой вагон, Сашка увидел, что перед туалетом образовалась небольшая очередь. Впереди всех стоял, терпеливо поджидая свою жертву, краснощекий Солнышко. Сашка протиснулся мимо вежливо посторонившихся пассажиров, и не спеша, вразвалочку, пошел в сторону служебного купе. Устал он чего-то за эту смену.

В этот момент состав дернулся, колеса застучали, и жизнь снова пошла своим спокойным, размеренным чередом.

Тугосралов

Давно это было. В те времена, когда проводники были еще хозяевами поезда, а не болтались по вагонам не понятно зачем нужными, всеми презираемыми и на всех обиженными пиписьками.

Подцепили к нам в Хабаровске как-то раз вагон с двумя пареньками - Сашей и Лехой. С юмором у ребят, похоже, было все в порядке, потому что на второй день пути появилась на их служебном купе  такая вот надпись –  Вас обслуживает дежурный проводник Тугосралов.

Ну, написали и ладно. Во-первых, на эти таблички все равно никто внимания не обращает, а во-вторых, действительно, смешно получилось.

По прибытии в Москву, Саша с Лехой вагон убирать не стали, а решили вместо этого приезд отметить. Отметили, по всей видимости, неплохо: Леха отрубился, а Саша вообще куда-то из вагона исчез. По бабам что ли пошел.  В принципе, почему бы ребятам и не погудеть, если “казенку” они сдали, а смена аж только через два дня должна была придти.

Про тугосраловскую табличку все забыли. Так и висел бы себе Тугосралов никому не мешая и веселя народ еще бог знает сколько времени, если бы не решило начальство проверку устроить.

Проводил проверку замначальника резерва, старый коммунист и ветеран труда, Петр Семенович. Мужик он был, надо сказать, хороший и очень справедливый, но как все старые коммунисты на трудовой дисциплине немножко повернутый и с чувством юмора у него, как оказалось, серьезные проблемы были.

Зашел Петр Семенович в Сашин с Лехой вагон, взглянул на табличку, прошел еще немного вперед, открыл дверь в салон, осмотрелся, и вот что он увидел – вагон плацкартный, срач полный, в первом купе Леха спит - башку свесил, на столе бычки и объедки, под столом бутылки.

Петр Семенович от такого откровенного паскудства как воздух в легкие набрал так потом секунд двадцать выдохнуть не мог.

 Постоял ветеран немножко, челюстью поводил, отдышался и прямиком к Лехе, встал напротив, чуть-чуть вперед склонился и говорит так сурово, каждое слово чеканя – “Ну, здравствуйте, Тугосралов!”  Леха на лежанке сел, ноги свесил, и ничего понять не может – “А я не Тугосралов”. “А где Тугосралов?” продолжил Петр Семенович тем же тоном. Леха смекнул, что перед ним начальство, горло прочистил – “Ушел”. “А вы кто такой?”  “Я?…Я брат,” – Леха уже сидел, облокотившись о стол, и вроде как даже протрезвел. Петр Семенович подумал немножко – “Так значит вы тоже Тугосралов?” “Не” – сказал Леха, кривя рот, и смотря Петру Семеновичу прямо в глаза -  “Я двоюрный.” А, ну это другое дело – сразу подобрел Петр Семенович – передайте, пожалуйста, Тугосралову чтобы он обязательно ко мне зашел, а то я на него начальнику участка акт составлю.

Чем закончилась эта история, я не знаю. Скорее всего, не составлял Петр Семенович никакой акт, потому что человек он был добрый и не любил молодым судьбу портить. Повезло Тугосралову.