Кабанские Записки

Еще картинки

2011-11-05T20:43:00.000-07:00

Foreclosure

Andrew Joseph Stack

Социализм и Америка.

2011-10-30T08:46:00.000-07:00

Социализм и Америка.

Огромное количество американцев желало бы жить при социализме. Нет, не в Советском Союзе, конечно, а у себя, в Америке. Он, кстати, у них, практически, уже построен, правда не для всех и в очень извращенной форме.

Так, к примеру, множество американцев стремится работать на, как здесь говорят, "правительство". Причем, под "правительством" может пониматься как правительство всей страны, так и органы власти маленького городка. Здесь важно, чтобы зарплату платила не частная фирма, а государство. Человек, который, скажем, моет писсуары в средней школе, работает на "правительство", потому что ему платит муниципалитет. Что же, собственно, в этой работе такого привлекательного?

Я могу сказать, что характеризуется подобная работа (для подавляющего числа соискателей, по крайней мере) вот чем: низкие (подчас до неприличия) зарплаты, регулярные оплачиваемые отпуска, бесплатное медицинское обслуживание (страховка оплачивается работодателем) и довольно хорошая пенсия. Ничего это тебе не напоминает, дорогой мой читатель? На социализм не похоже? По-моему, это он как раз и есть, хотя и в несколько завуалированном виде.

Работают эти люди, как правило, ни шатко, ни валко, за длинным долларом не гонятся, особо, - ни физически, ни морально, ни интеллектуально, - не перенапрягаются. И правильно, между прочим, делают, потому что добрый дядя, дядя Сэм в этом случае, о них позаботится.

Теперь, с твоего позволения, об откровенно извращенной форме американского социализма. Под этой формой я понимаю те многочисленные государственные дотации на которых сидит великое множество американских граждан и, что самое интересное, изрядное количество гостей этой необъятной страны. Это, например, - ежемесячные денежные пособия, бесплатная медицинская страховка, бесплатное (или почти бесплатное жилье), да и многие другие прелести. Все это для нищих.

Почему эта форма извращенная? Да потому, что в Советском Союзе, для того чтобы иметь все вышеперечисленные блага - нужно было работать. В США, для того чтобы все вышеперечисленные блага иметь - нужно ничего не делать. Буквально - сесть на задницу и распустить сопли. Здесь убогих любят.

Причем, что интересно, под конец жизни многие богатые (часто даже очень богатые) американцы также садятся на все эти пособия, чтобы не платить за неимоверно дорогую медицину. Тут самое главное вовремя имущество на детей переписать.

Вот такие чудеса происходят в центральной части североамериканского континента, мой друг. Так что, бродит, бродит по этой стране призрак если не коммунизма, то социализма уж точно. Только он слегка придурковатый. Как впрочем и все в Америке.

Манифест

2011-10-25T16:20:00.000-07:00

Манифест

(в поддержку геев и их сексуальных меньшинств)

Все на парад:

Молодой человек! Если, сняв трусы, Вы обнаружили там сексуальное меньшинство, то, по всей вероятности, Вы гей, и Вам надо бороться! Против кого и за что - не важно. Важно - как. Бороться надо активно! Причем, чем пассивнее Ваш жизненный выбор, тем активнее должна быть Ваша жизненная позиция. Ты уже лучше других! Ты уже избранный! Та часть человеческого тела, которая, казалось бы, должна работать только на выход, вопреки всем законам физиологии, физики, аэродинамики, да и просто здравого смысла, у тебя работает и в том, и в другом направлении. К победе! Гадить в подворотнях - не наш метод. Оставим это натуралам. Мы будем гадить на площадях и центральных улицах. Самоотверженно! Один - всех, всех! Миру - мир, гею - кактус! А ты купил себе уже розовые колготы? Поносил сам, дай поносить партнеру! Сплоченно! Нью Йорк за нас. Брюссель с Амстердамом тоже. В Африку не надо. Древние греки были геи. Мы - истинный двигатель цивилизации. Целый мир так и стоял бы стоя, если бы геи периодически не двигали друг-друга. А кино? А фигурное катание? А балет - чем тебе не перпендикулярное искусство? То-то! Если бы не гомосексуализм - никогда бы не вымерли неандертальцы. Вперед! На парад! Воблируй попой! Поцелуй полицейского милиционера! Пусть он подарит тебе свисток и тельняшку. Дружно! Не менее трех рядов в шеренгу! Завтра принадлежит нам! Сегодня тоже! Только так! И вообще, сами вы все пидарасы.

Cartoons

2011-10-10T13:01:00.000-07:00

Cartoons (Картинки)

Maniac

Section 8

Legalize Marijuana!

The US 2012 elections

В. В. Путин и нефть

Patriot. Deport illegals!

Homosexualism is natural!

Say No to racism!

В. В. Путин и мальчик Кадыр.

The US 2012 Elections

Sarah Palin's tea party

The US 2012 Elections

Do not forget to pay your taxes

Bill O'Reilley

The US 2012 Elections

Welcome to America

Equal rights for gays!

Robbery

В. В. Путин

2011-10-09T13:43:00.000-07:00

Картинку про Владимира Владимировича Путина и мальчика Кадыра нарисовал:

В. В. Путин и мальчик Кадыр

На злобу дня

2011-10-07T08:02:00.000-07:00

Сели лошади вдоль трассы
И кричали: "Пидарасы!"
Прибежали обезьяны
Заорали: "Сельбияны!"

Картинки про Америку!

2011-10-02T05:58:00.000-07:00

Картинки: жизнь американская!

Ураган "Ирэн"

2011-08-28T09:02:00.000-07:00

Ураган "Ирэн", тропический шторм точнее уже, пришел в наши края, на Лонг Айленд. Ничего собенного, сейчас по крайней мере. Так, пару деревьев повалило.

В. В. Путин

2011-06-13T06:14:00.000-07:00

Вот, Владимира Владимировича нарисовал

В. В. Путин и нефть

Маньяк

2011-02-26T19:23:00.000-08:00

Первый раз в жизни нарисовал картинку. Получилась очень добрая.

Про Велфер

2011-02-22T10:37:00.000-08:00

Не писал бы я сейчас ничего по этому поводу, - да статья одна попалась http://www.nashacanada.com/russian_toronto.htm (Газета Наша Канада)... Задело

Это чисто местная, американо-канадская тема, так что, мои друзья из России, вы почитайте, конечно, ради общего ознакомления, так сказать, - но боюсь, что сути проблемы вы все равно не поймете. Слишком далеко это от вас. Речь пойдет о Велфере.

Велфер - это государственное пособие. Создавался Велфер - чтобы помочь нетрудоспособным. Вот только вышло так, что сидят на нем сейчас, по большей части, здоровые коблы и кобылицы, которые работать не хотят. Мало в Америке своих придурков было - так тут еще наши умники с мексиканцами понаехали.

Иммигранты из бывшего СССР разделились на две группы: одни, примерно 75 %, стараются сразу сесть на пособие, при чем хорошо сесть, глубоко и крепко, так чтобы их если только раскрутить на нем можно было, а скинуть - ни-ни, а другие, процентов, соответственно, 25, чтобы как-то выбиться, пашут света белого не видя, в самом буквальном, что самое смешное, смысле этого выражения. И вторые очень, очень недолюбливают первых - считают их разваливающими страну дармоедами и живущими за чужой счет ленивыми уродами.

Автор упомянутой мной выше полу-статьи-полу-рассказа пишет следующее:

Она гневно сказала:

- Я, понимаешь, плачу налоги, а эти сволочи живут на мои деньги на велфере!

Я тогда ничего не ответил. Она платила налоги. Я, сволочь, жил на ее деньги. Потом, со временем, я узнал, что то, что она называла налогами - составляло максимум 200 долларов в год, да и то, что она якобы выплачивала, ее муж получал назад. (Как я на эти гроши умудрился выжить - остается загадкой)

[Про налог в 200 канадских долларов в год я писать не буду. В Канаде вообще-то высокие налоги...]

Теперь я попытаюсь объяснить почему получателей Велфера не любят. Так вот дело в том, что в большинстве случаев люди платят гораздо больше, чем эти странные 200 долларов в год. Вот посмотрите на квитанцию о недельной зарплате женщины работающей кэагивером (коряво как-то по-русски звучит). Это работа по уходу за престарелыми на дому, что-то типа сиделки и домработницы одновременно. Работа грязная и часто очень тяжелая. Могли бы наши велферовцы взять такую работу? Да, запросто. На нее местные уроженцы даже в кризис не идут, а если и идут - то больше недели не выдерживают. Да какой там недели - трех дней.

грязными - $ 1262. 25 чистыми - $ 874. 29 налоги - $ 387. 96 На этой неделе она получила больше обычного, потому что работала в какой-то праздник.

грязными - $ 994.50 чистыми - $ 731.46 налоги - $ 263.04 Это ее обычная недельная зарплата.

Так что зачем лбу-велферщику идти работать, если такие вот женщины каждую неделю по двести долларов налогов платят, чтобы ему спалось сладко и елось сытно?

Нет ничего зазорного в сидении на шее у государства - это вынужденная отсидка перед большим скачком [ага, с шеи на голову]. Если же скачка не последует - тоже не смертельно. До конца ваших дней вас будут кормить, поить и лелеять только за то, что вы оказали большую честь Канаде, прибыв сюда на ПМЖ.

Так что, не стесняйтесь! Все на велфер, господа!

Да поймите же вы наконец - это тот самый капитализм к которому многие из вас так стремились. Нет здесь халявы. Велфер - это для тех, кто работать не может. Вы же у стариков и инвалидов деньги отбираете, гребанные вы активные представители пассивного меньшинства. Запомните это. А почему вас, как бы это помягче сказать, не уважают, - так это Ильф и Петров давно объяснили: живете вы на "полных старушечьих правах", как тот Паша Эмильевич.

Женщине, чью квитанции о зарплате я тут привел, между прочим 62 года,здоровье уже понятно не богатырское. Работает человек. Почему? Не понятно, да? Да потому что мы, вид наш биологической, человеки в смысле, спокон веков делимся на две категории: людей и паразитов. Паразитам - при любых режимах хорошо. Всегда на поверхности болтаются - как то дерьмо. Захочешь - не утопишь.

Совок презираете? Так вы же его, такие вот халявщики, и довели до ручки. Забыли? Хотите теперь Штаты, что-ли, с Канадой развалить? Доиграетесь.

А знаете чем дело кончится когда Велфер жахнется? Ваши собратья по цеху, черные и латиносы, за оружие возьмутся и пойдут за кусок колбасы и пачку сигарет черепа простреливать, а вы соберете чемоданы и в Россию вернетесь. Будете там рассказывать байки о тяжелой жизни на северо-американском континенте. Путин какую-никакую вам пенсию кинет. Он добрый, пока цены на нефть высокие. А вам без разницы где побираться.

Так-то вот, други мои.

Peace!

Про это

2011-02-07T20:54:00.000-08:00

Куда это?

Это в Перу.

Это во Вьетнам.

Это в Мексику.
http://www.nahuimexico.com/

Что это?

Это что-то типа салона красоты...
http://www.nahuibeautyspa.com/home.html

Это фирма торгующая какой-то модной хренью (женскими сумочками по-моему, в основном)

Это борьба за свободу Гавайев! (насколько я понял из их сайта).

Кто это?

Это оказывается вот эта милая китайская девушка совершенно случайно попавшая под раздачу.

Спасибо за внимание!

Николай Ленин

2011-01-28T13:07:00.000-08:00

На Западе, по крайней мере в США, дедушку Ленина почему-то одно время называли Николаем. Об этом оказывается много писали, а я не знал.
Примеры:

Нью Йорк Таймс. 11 марта 1921. "Bolsheviki crush Moscow Uprising".

2-ой параграф

Энциклопедия Британника (1963). Том 3. Bolsheviks. William Benton, Publisher. Стр. 889.

Похабная фамилия

2011-01-27T20:36:00.000-08:00

Уолл-Стрит Джорнал

Похабная фамилия

Creation of America

2011-01-24T07:07:00.000-08:00

The process of creation was long, occasionally painful, and explosively noisy. Finally, the Lord pushed his exhausted body up, turned around, and with a visible disgust, though, not without a certain degree of curiosity, looked down at a final product of his labor.

Down there, very far away, bathed in gentle azure waves, and cherished by tender, cotton-like foam, was a piece of terra firma bearing a proud name of the United States of America.

And the Lord beheld. And he saw that there were pornstar-whores making millions a year, and honest women working for less than eight dollars per hour; there were red-cheeked youngish politicians with diplomas of Harvard and IQs of morons accustomed to using their voters as toilet paper; there were enormous columns of sodomites marching down the main streets of the main cities proudly wobbling their hardworking asses. A human word love was forgotten and replaced by bestial sex. Selfishness was idealized by people and corrupt philosophers, and became known as individualism. Greediness turned into a highest virtue. “I” became a center of their universe. And above all, there was a bum with five or six rotten teeth left in his mouth fiercely rallying against Obama's health care plan.

And the Lord understood that that land was a heaven for whores, perverts, and monsters. He became very ashamed of himself, looked at a floating America for the last time, pinched his nose, and flushed the toilet...

Две Тарраки

2011-01-23T12:12:00.000-08:00

Две Тарраки - найди десять отличий!

Кстати, еще вот о воровстве, есть тут одна такая выско-одухотворенная дама, эдакие полтора центнера пахнущей дешевыми духами и не очень хорошо отмытой добродетели. Зовут эту возвышенную особу Айлин, а фамилия у нее, извините, Таррака. Занимается эта самая Таррака частным предпринимательством и должность у нее, как и сама Таррака, очень добрая - называется Geriatric Care Manager, что может быть переведено на русский язык как Организатор Окружения Стариков Заботой.

Работает она ни одна, а с дочкой. Я им тут даже идею подкинул, - сменить громоздкое и не очень понятное название их конторы - Консернд Кэар Сервисиз, на емкое и элегантное, - Две Тарраки.

Издали отличить дочку от мамы практически невозможно; вблизи можно, - но очень трудно. Мне всегда хотелось поставить их рядом и попросить какое-нибудь незаинтересованное лицо попытаться найти десять отличий. У меня, лично, никогда не получалось. Ну у Илоны, это дочурино имя, волосы вроде посветлее...черт, да вот пожалуй, что и все. Эти дамы больше на сестер-близняшек похожи, чем на дочь с матерью. Черные деловые костюмы, белые блузки, суровые взгляды, полутора пудовые груди подпрыгивают в такт шагам на бочкоподобных брюхах - Тарраки пошли на дело. Выходи, старики, сейчас заботой окружать будем.

Ах, да, есть между дочкой и мамой одно различие: дочка служила в американских воено-воздушных силах. ВВС США - доставим демократические ценности с неба прямо на вашу кухню. Дочура дослужилась до более чем почетного звания штаб-сержанта и не абы как, а принимала участие в боевых действиях. Илона - ветеран одной из самых ярчайших, да что там, гениальнейших и героических компаний, которая уже заняла свое почетное место в истории военного искусства, под названием Буря В Пустыне.

На каждый праздник, пылая горячим девичьим румянцем, одевает, по праву гордая Илона свою военно-воздушную фуражку, а больше из формы на нее уже ничего не налезает, и спешит, извините за столь пикантную подробность, трепеща, к ближайшему зданию Американского Легиона, отдавая при этом честь, в военно-воздушном смысле этого слова, каждому встречному.

Справедливости ради надо отметить, что всю войну Илона провела на базе ВВС в Германии, где собственно она и служила на складе, выдавая – (ну, это уже пошла моя фантазия. Я не знаю чем конкретно занималась Илона Таррака во время прохождения воинской службы. Знаю только, что служила она в Германии и считается при этом участником войны) - бойцам береты и пилотки, но делала она это, надо отдать ей должное, хорошо. Всего лишь раз допустила юная Илона ошибку и вместо столь необходимых ее товарищам на линии огня береток, отправила им партию пилоток, но и то, это досадное недоразумение очень скоро удалось исправить.

Любовь к своей демократической родине переполняет трепетное Илонино сердце настолько, что раз, уже во время второй войны с Ираком, она не удержалась, да и написала таки письмо в Нью Йорк Таймс. Непосредственной причиной ее поступка послужил тот факт, что какой-то, наверняка проплаченный коммунистами, недоумок, написал статью откровенно намекающую на то, что истиной целью военной компании является не, как это известно любому американскому школьнику, освобождение Ирака от иракцев, - а нефть.

Письмо получилось длинное и по-девичьи сумбурное. И хотя смысл послания мог бы быть легко выражен одной лишь фразой "они все дураки, а мой брат капитан", оно было настолько глубоко пропитано патриотизмом, что редактор газеты, сам не меньший патриот своей звездно-полосатой родины, просто не мог его не напечатать.

Ну, а теперь, с вашего позволения, давайте вернемся к Илониной маме, - Тарраке-старшей. Вспомнился мне тут один случай с ее участием. Окружала эта дама в то время заботой некую Медину Мараску из Ист-Хемптона, - довольно бедную, если, конечно, судить по местным извращенным меркам, миллионершу, дичайшую скрягу и невообразимо хитрую сволочь, - царствие ей небесное, не так давно представилась старушка.

Так вот валялся в подвале одного из Медининых домов телефон, - старинный, красивый, с большой перламутровой трубкой, - антиквариат, одним словом. И вот в один прекрасный день, хватились – нет телефона. Ну, куда, казалось-бы, могла вещь из подвала деться? Мистика! Мединина помощница (Home Aide), нелегальная иммигрантка из Украины, носилась в поисках по дому, а сама бабушка уже на полном серьезе обдумывала план дальнейших действий. Сучность ее характера боролась с жадностью и старушка никак не могла решить как лучше поступить: то ли сдать нелегалку в полицию за кражу телефона, то ли запугать ее и заставить месяца три работать бесплатно, но тут ход мыслей милой бабушки был неожиданно прерван, - позвонила Таррака и произошел между ней и Медининой помощницей буквально следующий разговор:

Привет, Таррака. А у Медины телефон пропал.
А зачем он ей такой старый в подвале нужен?
Таррака, он у тебя, что-ли?
Да – скромно ответила Таррака немного смущаясь – я его, позапрошлый раз когда к Медине приезжала, перед уходом незаметно из подвала одолжила.

Сильна. Сильна американская земля самородками. Неистощима!

Старость в Америке - 2

2011-01-22T18:22:00.000-08:00

Воруют оказывается в Ист-Хемптонском Центре Для Престарелых. Ох, как воруют! Я узнал об этом совсем недавно и честно вам скажу, расстроился. Не по-людски это все как-то, - грязно и мелко.

Воруют, например, а точнее говоря всего лишь приворовывают, потому что по ряду причин не могут развернуться в полную силу, работники кухни. Эти люди, да и вообще весь персонал Центра, заслуживают отдельного описания и я расскажу о них, но несколько позже.

Так какие же обстоятельства мешают им воровать по-серьезному, спросите вы? Да, пожалуй одно, - страх. Если у нас в Советском Союзе - (как сейчас помню, идут тети-повара из нашей интернатской столовой после смены и тащат полные сумки. Ничего, кстати, против них не имею. Хорошие были женщины. Добрые) - существовала круговая порука, то здесь ничего подобного нет. Все - (я сейчас конечно говорю только о работниках одной конкретной кухни. Про всю страну я сказать не могу. Всей страны я не видел) - друг другу завидуют и при первой возможности норовят "настучать". Стукачество в США, в отличии от России, не считается чем-то позорным, а наоборот всячески поощряется. Для этого явления даже название специальное придумали - Whistleblowing, или "Свистение в Свисток". Благородно звучит, правда? Вот и свистят в свистки люди по всей Америке включая кухню Ист-Хемптонского Центра. Так что, воровать приходиться не так как у нас, а скромно, тайком от сослуживцев, - пусть и ненамного меньше.

Воруют и сами старики. Тут вообще иной раз до смешного доходит. Я не знаю, конечно, как все это случилось в деталях, но на День Святого Валентина, когда раздавали наборы шоколадных конфет, одна бабушка, серьезно рискуя своей уже довольно хрупкой 93-х летней жизнью, стянула со шкафа коробку конфет, которые до этого уже были украдены и припрятаны там до более подходящего момента, гиппопотамообразной леди-поваром. "Чтоб она подавилась этим шоколадом, сука польская", - только и смогла пробасить, выдавив, между всхлипываниями, эту фразу из бездны своего сдобного тела, оскорбленная до глубины души, дева-повар. Тогда-то, кстати, и выяснилось, что она сама конфеты свистнуть хотела.

Но не переживайте, не подавилась польская бабушка шоколадом, а совсем даже наоборот, прибавила в резвости и дня через три утянула с кухни две упаковки бегалсов. Бегалс - это по сути наш бублик, очень похоже.

Да, что бабушка! Это по большему счету ловкий рецидивист про которого все знают, да ничего поделать не могут. Тут и без бабушки воровства хватает. Ну, о чем говорить если в туалете пришлось специальной держатель для туалетной бумаги повесить, - с замком. А что делать? Каждый день по рулону воровали, а то и по два. Теперь туалетная бумага защищена гораздо надежней чем американо-мексиканская граница.

А сколько солонок, вилок-ложек и прочей мелочи пропадает... Тут устроила местная школа что-то типа утренника для пенсионеров. Детишки как положено попели-поплясали, а после этого повели старичков в столовую на ланч. Школьная администрация потом обзвонилась: Верните наши перечницы, скатерть и почетную грамоту мальчика Джона, что на стене висела. Неказисто как-то получилось, чего уж там...

А почему спрашивается пожилые люди воруют? Не знаю. Одно могу сказать - некоторые в реальной нищете живут. Знал я тут одного негра, звали его Сиско, кличка это или имя - не знаю. Было ему 74 года, бывший морской пехотинец. Так вот он просто в рванье ходил. Голодный вечно. Такое было впечатление, что кроме Центра, он нигде больше и не ел. Воровать вроде не воровал, но еду постоянно на кухне клянчил. Давали, если лишнее было.

Насобирали мы ему с женой пакет с вещами, да вот только отдать так и не довелось. Умер Сиско. Неожиданно и быстро.

А некоторые богатенькие старички воруют просто так, - из спортивного интереса. Плевать им, что кому-то может не достаться, что кому-то действительно может жрать нечего. Тут уж ничего не поделаешь - индивидуализм, американская коммерческая жилка. Не могут они по другому. Ну, воспитали их так.

The New Yorker

2011-01-20T21:46:00.000-08:00

Вот что я вам скажу, так знаете, чисто по дружбе: Будете в Нью Йорке - ни за что не останавливайтесь в отеле The New Yorker. Дрянь отель! Номера - дерьмо. Обслуживание - дерьмо. Холодильник - чуть больше чемодана. Ну, вид из окна красивый - да.

шедевры американских учебников

2011-01-05T14:42:00.000-08:00

"В 1492 году Колумб подтвердил то, о чем уже давно говорили астрономы, - земля круглая и..."

Это во время экспедиции Магеллана (1519 - 1522) было подтверждено. Ну, а Колумб в 1492 Америку открыл, вокруг света не плавал.

Из учебника Информационные Системы.
Laudon K. C. & J. P. Laudon Management Information Systems: Managing the Digital Firm, 11th Ed (2010). Pearson Education, Inc. p. 8.

Homestead Strike

2011-01-04T16:02:00.000-08:00

Homestead Strike

A confrontation between workers and the administration of the Carnegie Steel Company, Limited, at Homestead, Pennsylvania, started in June of 1892 and lasted for five months. The strike was organized and led by members of Amalgamated Association, a powerful trade union of steel workers. About 3,800 workingmen took part in it. Neither side of the conflict wanted to compromise. The struggle was intense, cruel, and often bloody. Seven strikers died during a firefight with the Pinkerton detectives. Henry Frick, a chairman of the corporation, was wounded during an assassination attempt. What caused the strike?

To answer the question first of all we should examine the working and living conditions of the Homestead workers. The information about the subject is quite controversial. There is no doubt that the work at a steel mill at that time was harsh and dangerous. A Carnegie’s steelworker compared his job with “working aside of hell ahead of time”(Wolff, L., Lockout, p.36). Here is a description of the Homestead mill by a visitor. “Everywhere in the enormous sheds were pits gaping like the mouth of hell, and ovens emitting a terrible degree of heat, with grimy men filling and lining them. One man jumps down, works desperately for a few minutes, and is then pulled up exhausted. Another immediately takes his place; there is no hesitation” (Wolff, 36). Some workers worked in the temperature near 128 degrees (53 degrees by Celsius). The heater helpers “pulled out billet after billet and tossed them to the rougher. Feverishly he shoved them into the roller. When he turned around another billet was waiting…Since a false step could mean death, this job was never given to an older man…The work in the rolling, blooming, and plate mills was cooler but equally” difficult. The workers’ clothes “were covered with minuscule, shiny grains of steel...They often complained of respiratory problems” (Wolff, 36-37).

“The men worked every day of the year, except Christmas and July 4”. A majority of the workers worked twelve hours a day, though there were eight and ten hour shifts. Every two weeks there was the “turn”, when worker had to work for twenty-four hours. The following day, the men were given a day off (Wolff, 32).

There were no meal breaks. “Dirty-handed, the men ate fruits and leftovers from their lunch pails whenever they had a chance. Before leaving work, for lack of bathing facilities, they washed their arms and shoulders in a “bosh”, a trough of water in which tools were placed to cool off” (Wolff, 37).

The work was extremely dangerous. During only one month there were sixty-five accidents at the Homestead factory, seven of which were lethal. About half of the injuries were “sprained ankles, smashed feet, and lacerated hands”. “The other half added up thus: ten head wounds, three broken arms or legs, two amputated arms, four eye injuries, eight internal injuries, and one case of paralysis”. “An engineer said that he had lost count of the men whose hands were smashed during hook-ons”. Recent immigrants were especially vulnerable. “Unacquainted with the machinery, and with an exasperated boss shouting unintelligible orders, the Slav [or Hungarian] workman was as likely to run into danger than out of it… In a single plant, during a span of twelve years, 3,273 immigrants were killed or injured” (Wolff, 34-35, 37, 242).

We should remember, however, that some of the Carnegie’s workers were paid “extraordinary wages”. It is impossible to prove or disapprove it now, but there were anecdotes about “rollers and heaters coming to the plant in Prince Albert coats wearing top heads to collect their wages”. In 1892, a New York Times’ reporter mentioned in his article a boss roller making about $ 10,000 a year (New York Times). Of course we do not know how reliable the journalist's information was, but on average, in May of 1892, a roller earned $ 11.84 daily; a heater - $8.16; a heater’s helper – 5.80; a tableman - $ 7.75; a shearman – $ 9.49 (Wolff, 37, 234). According to Sears, Roebuck and Co. catalog, in 1897, a pound of tea cost between twelve and seventy five cents (8); coffee – between 5 cents and one dollar (9); boneless ham – 10 cents (13); rice – between 5-6 cents (16). A weekly room rent was about two dollars (Wolff, 31). A good house cost around $ 5,000 (New York Times).

Numbers mentioned above are wages of skilled workers. Day laborers, most of whom were hardly understanding English immigrants, earned on average $ 9.80 a week (Wolff, 38). At first glance the payment was miserable. But “most immigrants…were single men, anxious to work for a few years, then to return permanently to their homelands with several hundred dollars saved. Such a sum amounted to a fortune in the Balkans… In about five years, almost a third of those who stayed [in the country] held semiskilled jobs”. Eventually, some of the immigrants “moved into well-paid, skilled categories” (Wolff, 241).

As a representative of the British Iron and Steel Institute said about the Carnegie’s workers,: The men, I dare say, [were] paid well, [but] they were … selling their lives” (Wolff, 36).

The strike was initiated buy the Amalgamated men. The Homestead’s branch of Amalgamated Association of Iron and Steel workers consisted of about four hundred high skilled employees: the elite of the Carnegie’s mill. “Women, Negroes, and the unskilled seldom gained admission” to the Union. The union members were an elite and often unpopular circle among the work force. The men “high wages did not further their popularity”. These people had never tried to accomplish something for the non-unionists.

The Amalgamated Association was the strongest branch of American Federation of Labor (A.F. of L.), a trade union that had a quarter of million members in 1892. The A.F. of L. was “efficiently organized”, and “it was a menace to profits because of its insistence on shorter hours [and] higher pay. And the A.F. of L. executive board was “ready, if not anxious to strike”. “In steel plants throughout America its members grew more pugnacious, aggressive, and self-confident, and “Amalgamated men considered themselves unbeatable in any labor conflict” (40,80). “Steel companies feared the mighty Amalgamated” (42). The union leaders in Homestead were three young men: Hugh O’Donnel, William Roberts, and Hugh Ross.

A chairman of the company then was Henry Frick: a most efficient manager. When Frick entered the company in 1888, “profits and steel tonnage that year had been $ 1,941,555 and 332’111 respectively. When he left it years later, the corresponding figures were 40,000,000 and 3,000,000” (24). Frick was respected by his colleagues including Carnegie, but was hated by the workers or “hands”, how he usually called them. The man had his own method of dealing with strike. “He crashed it with force and made no concessions”. “Unions should not exist”, he stated frequently. There were no doubts that “a showdown between the Amalgamated and Frick was due as soon as three-year union-management contract approached its expiration” (39).

The contract was to expire on June 30 of 1892. A meeting between representatives of the union and administration took place in February of that year (73). A union introduced a new variant of the contract. The unionists asked for insignificant pay raise. Porter handed the workers Frick’s counteroffer. According to this plan the “take-home pay” of the workers would be reduced by eighteen percent. Also, the contract’s expiration day would be changed from June 30 to December 31, “the worst time of the year for a strike or layoff”. The reduction of the wages would affect “the 32-inch slabbing mill, the 119-inch plate mill, and the open-hearth furnaces – those very departments which employed practically all…Amalgamated men”. “3, 500 men were not affected by the new scale” (78). At the same time, a few people working “elsewhere in the plant would be raised”. The union refused to sign the document (74).

There were three more meetings between March and June 31 that accomplished nothing: “confusion, bias, and … double talk reigned in all areas of the argument” (78). The union did not want the strike. On March 2^nd, Roberts said Porter, “You can tell your people [that] we are willing to make any reductions where they can show any reductions are necessary” (80). “We want to settle it without trouble; do not want a strike” (80). The workers vainly tried to reach Carnegie who was in Europe.

On May 29, the union committee was called again. In an official letter Frick demanded the union to accept his conditions by June 24. “If not”, he wrote, “[the union members] would be dealt with individually...The challenge to Amalgamated could not have been more blunt; it could surrender, it could disband, or it could strike… The anti-union sentiments of Carnegie’s officials became clear” (81-82).

Both sides began their preparations to the fight. The union organized an Advisory Committee. Hugh O’Donnell was pointed a chairman. According to the Frick’s order, a huge fence was constructed around the works. It was a dozen feet high, and had strands of barbed wire on the top. Several hundred “holes, three inches in diameter, were bored into the fence at about the height if the man’s shoulder” (85). Also, he had negotiations with Robert Pinkerton about hiring “a large number of guards”. They were hired for “five dollars per head per day” (84).

On June 28, without warning, layoffs began. That night “effigies of Frick and Porter were hung from a telegraph pole within the works”. The Advisory Committee passed a resolution “demanding that all non-union employees refuse to return to work July 1” (89). The resolution was voted for on the meeting of about 3,000 workers. O’Donnell explained “that the decision would be binding on all, regardless of union affiliation (90). It was passed overwhelmingly. Meanwhile, firing continued, and on July 2, “the last several hundred men were dismissed” (90). Mr. Frick had been waiting for the “Pinkertons” arrival. He planned to resume the work on July 6 (86).

“By July 4 all executive functions of the [borough of] Homestead were performed by Advisory Committee. The strikers knew that the Pinkertons were coming, and were ready to meet detectives. The workers were organized on a truly military base. Four thousand men were divided into three divisions. Division commanders received their orders from an Advisory Committee. The brigade composed of eight hundred Hungarians and Slavs was in reserve. The people were under command of two Hungarian workers and two interpreters (90). Each division commander had at his assistance eight captains. Each division was supposed to watch the factory and town eight hours a day. “Captains will have personal charge of the most important posts, i.e., the river front, the water gates and pumps, the railway station, and the main gates of the plant” (90). To patrol the river, the strikers used a small paddle steamer, the Edna. “To guard further along the river, patrols walked back and forth along the shore line” (92). “Atop the Electric Light Works in Homestead proper the strikers placed a steam whistle. By the number of blasts it emitted the men could ascertain where to assemble to meet the enemy” (92). Every road to the town was blockaded and nobody was allowed to enter without satisfactory explanation. “The exact number of armed strikers will never be known”, but several hundred of them had different kinds of weapons dating back to the Civil War (108). Pistols and revolvers were the most common. The workers were determined to keep the Pinkertons and strikebreakers out of the mills.

The force of 316 Pinkerton detectives was heading to Homestead. One group of them was moving to Homestead from New York and another from Chicago. Most of those men were just hired. They were described as “mostly unemployed, or drifters, a few college lads trying to earn … money between semesters, some hoodlums and out-and-out criminals on the run” (101). When they crossed the Pennsylvanian border by train, nobody was armed. Unlabeled crates with their weapons were in the last car; armed groups of people were prohibited from crossing the state border. Their destination was Bevellue, a town “five miles down the river from Pittsburgh”. There men saw two barges: the Iron Mountain and the Monongahela. Before boarding them, the men were given their Pinkerton uniforms: slouch hats, blouses with metal buttons, and dark blue trousers with lighter stripes.

The barges were tugged by two small steamers: the Little Bill and the Tide. At one of the barges was superintendent Porter, who had joined the Pinkertons in Bevellue. He had already had a gun in his holster. As the vessels approached the Smithfield bridge in downtown Pittsburgh, they were spotted by a striker watcher. “Watch the river. Steamer with barges left here”, he wired to Advisory Committee headquarters in a few minutes.

Off Glenwood, “the last bend of the [river] before Homestead, one of the steamers broke down. The Little Bill tagged both barges towards the Homestead factory. Approximately, at that time, the steam whistle at the Electric Light Works, alerted the town. It was about 4 a. m. “Thousands of men, women, and children began to get dressed… Within minutes the streets were a surging mass of yelling, cursing, laughing people” (106). When the barges were about a mile from the factory, the Edna “emitted a series of piercing blasts. They were answered by every steam whistle in Homestead and the crackle of fire crackers” (106). When the steamer and her barges run closer to the shore they came under a fire for the first time. Nobody was hurt. All the rifles and revolvers were distributed among the Pinkertons. Each man was given fifty rounds of ammunition. At that point, Nordrum, the Pinkertons’ commander demanded colonel Gray, a county sheriff’s chief deputy, to deputize the Pinkertons to give them authority. The colonel rejected the demand. He said that there would be plenty of time to deputize the men when they “would beat the company grounds”. A few moments later the barges were set aground in front of the mill entrance.

The Pinkerton men were met by a crowd of workers. Most men had firearms. Many of women and children were armed with sticks, stones, and “alarming looking nailed clubs torn from fences” (108). Seven Pinkertons leading by Heinde headed towards strikers. Suddenly, somebody opened the fire. The detectives retreated; one of them was killed and five wounded. Since then, barges were under a constant fire. On the shore, three workers were killed and several wounded. The strikers began throwing up barricades of steel and pig iron scrap. As one historian said, “The women screaming in twenty-two languages , then grabbed their kids and took to the near hills” (111). Huge O’Donnell was loosing control over the situation.

The Litlle Bill was under a heavy fire. Its captain, Rogers, managed to came alongside a barge and took aboard fourteen wounded and the dead body. On the way to Pittsburgh, the steamboat came under another concentration of bullets. The captain managed to steer the ship while lying on his stomach. Before they reached the city, one of the wounded died (112).

On the barges, the Pinkertons were taking cover below the decks. The temperature there was rising, and “it was going to be a scorcher” (113). On the ground, the strikers were preparing the dynamite. At about eight o’clock, several permanent Pinkerton’s employees made a final attempt to get ashore. It did not succeed and the detectives had to retreat. Four of them were wounded. Most of the newly-hired Pinkertons were hiding under the tables and behind piles of life-jackets. They were hired to protect the property, not to fight. Some of them jumped overboard and tried to reach an opposite shore. About twenty workers simultaneously threw dynamite at one of the barges, “which almost leaped out of the water” (115). Then, the Pinkertons could clearly be seen through the holes. “Riflemen go to work on them”. The heat within the barges was unbearable. Every time when a Pinkerton man tried to gasp fresh air at a porthole, he was immediately shot at.

The strikers tried to use two antique cannons (Antietam) that were normally used for holiday celebrations. Except for one direct hit they never hit the barges. To set the vessels on fire, the strikers poured hundreds of gallons of oil upstream of the river. But they could not fire the oil because it was “a lubricating type that burned feebly” (117). When this plan failed, the strikers “loaded a raft with oil and greasy scrap, set it aflame, and let it drift towards the barges. The raft, however, passed the barge without touching it. Only a few Pinkerton regulars were continuing the battle; “the rest lounged about, silent and inert, and sweltering… Almost three hundred able-bodied men had set aside their weapons” The Pinkertons were running out of water, and even some hardened veterans were thinking about surrender. (118).

Captain Rogers made an attempt to save the detectives. He wanted to tug the barges to safety. The Little Bill was coming from Pittsburgh flying two American flags. The captain believed that the strikers would not shoot at a national symbol. He was wrong. As soon as the steamer came within range, she was under fire of about a five hundred small arms and a little cannon. Two crew-members were wounded immediately. Mr. Rodgers had to retreat.

During the fight, O’Connell almost completely lost control over his men. But by five p.m., he and other members of the committee convinced people to cease fire and accept the Pinkertons’ surrender. The detectives were disarmed and sent under convoy into the town.

When the prisoners were marching towards the town they were attacked by a mob. First, some of them were slapped across the face. “Next clubs were used, children pelted prisoners with rocks, and then the women started in. One shoved an umbrella in a man's eye and poked it out…One striker carefully slugged each of [the prisoners] behind the ear with a large stone wrapped in leather, tied to the end of a short rope. … Sand was thrown into some Pinkertons’ eyes. Most of the Slavs disdained weapons; they simply grabbed men around the neck and punched their faces with bare fists (129). When the Pinkertons reached a town’s skating ring where they were to be kept, all of them were injured. After midnight the men were placed aboard a special train and sent to Pittsburgh.

The state militia entered Homestead on July 12. At first, they were welcomed by the strikers. “I wish to say that after suffering an attack of illegal authority we are glad to have the authority of the State here”, said O’Donnell to general Snowden, the troops’ commander. The spirit of the strikers was high, and the public opinion, in general, was on their side. “Over six hundred offers of financial assistance had reached the strikers” (164). “We can hold on for five years,” one of the members of Advisory Committee said to an New York reporter (165).

The administration slowly started taking control over its property. The management offered the strikers to return to work on July 21, at 6p.m. Frick added, “It is our desire to retain in our service all of our employees whose past record is satisfactory, and who did not take part in the attempts which have been made to interfere with our right to manage our business” (165). Nobody returned. A day after, small groups of strikebreakers began to arrive by boats from Pittsburgh. “By the later part of July about a hundred workers were on duty and living inside the plant”. By the early August, there were about a thousand strikebreakers in the factory. “On the last day of August, Henry Frick walked into the Homestead plant for the first time since June” (196).

Most of the strikebreakers were recent immigrants and the blacks. These people were desperate to get any job for almost any money. They lived in specially built barracks on the factory grounds. The strikebreakers were smuggled to the factory from Pittsburgh by boats. The strikers often shot at the hated Little Bill and other steamboats. Ugly acts of violence against the strikebreakers became a norm.

On September 30, “Chief Justice Edward Paxon instructed the grand jury to issue warrants against thirty-five Amalgamated men, including the entire Advisory Committee, for treason” (211). On November 31, the Advisory Committee was assembled for the last time. The members “voted to dissolve the committee, and announced…that the Union men would be permitted to return to the Carnegie fold” (223). One of the greatest strikes in the American history was over.

After the strike, the wages of qualified workers were reduced by almost fifty percent. “Grievance committee was abolished. Wage scales were kept secret. Espionage became the order of the day (232). Manufacturers all over the country “refused to deal with the union”. Even the smallest producers “froze out the union and dispersed its organizers” (230). The homestead strike showed that even the most powerful union could not cope with a “modern, multimillion-dollar” corporation if it is supported by the state.

Works Cited

“Seen in Homestead town: some of the things observing strangers noted”. New York Times. 21 Aug 1892. p. 14. Web. 10 Dec. 2010. ProQuest. <http://0-proquest.umi.com.library.dowling.edu/pqdweb?index=0&did=106858327&SrchMode=2&sid=2&Fmt=10&VInst=PROD&VType=PQD&RQT=309&VName=HNP&TS=1294004613&clientId=4341>

“Sears, Roebuck and Co. catalog.” 1897. Web. 12 Dec. 2010. <http://books.google.com/books?id=pavHOWOWKEEC&lpg=PP1&dq=1897%20Sears%20Roebuck%20%26%20Co.%20Catalogue&pg=PA17#v=onepage&q&f=false>

Wolff, Leon. Lockout. New York: Harper and Row. 1965.
books:

Red Terror of 1918 – 1921: Reasons and Goals

2011-01-03T05:45:00.000-08:00

Red Terror of 1918 – 1921: Reasons and Goals

Introduction

On November 7, 1917, the Bolshevik revolution, an event that had a drastic effect on the course of the world history, occurred in Petrograd, Russia. How could the Bolsheviks, a relatively small group of people, hold power in such a vast and diverse country as Russia? Richard Pipes and some other scholars believe that it was possible only due to a policy of mass terror. “Such a party could not rule by consent but had to make permanent use of terror”, Pipes states in A concise history of the Russian revolution (217). Pipes believes that the goal of mass terror was to create a “pervasive atmosphere of lawlessness…which impressed on ordinary citizens a sense of utter powerlessness” (217). Other historians think that the terror was a harsh necessity of the Civil War: the only way to survive. Let us take a look at the development of Red Terror in the Soviet Russia and try to understand where the truth is.

The Situation of Lawlessness: Court System and Laws

Pipes believes that the first step to the introduction of mass terror was the “abolition of law” (219). The Sovnarkom’s Decree issued on December 5 (November 22, old style) of 1917 abolished nearly all existing general state institutions including courts, and destroyed the imperial legal system.

Particularly, the decree abolished okruzhniye sudi (analog of American district courts), sudebniye palati (courts of appeals for okruzhniye sudi), and “the senate with all its departments” (roughly equivalent to the Supreme Court of the United States). The decree also eliminated the institution of mirovikh sudei (analog of magistrates’ courts). All those institutions were replaced by Local Courts and Revolutionary Tribunals (“Decree of December 5, 1917”).

The Local Court consisted of three people, a judge and two members of the jury. They were to be selected by “direct democratic elections”. Former magistrates had a right to become Local Judges (“Decree of December 5, 1917”).

Local Courts exercised their jurisdiction over a majority of civil and all minor (the maximum punishment - up to two years’ imprisonment) criminal matters. More serious criminal and civil offenses were supposed to be dealt with by courts that did not exist at that time. Those courts were due to be created later, by a separate decree (“Decree of December 5, 1917”).

Imperial law officials were dismissed. The decree ordered Local Judges to investigate offenses that were under Local Courts jurisdiction. It was a temporary measure. New organization was supposed to be formed by a separate decree in the future (“Decree of December 5, 1917”).

A person could be arrested only if there was an agreement between all three members of the court. Any citizen who had “full citizen’s rights” could defend or accuse an offender during the trial (“Decree of December 5, 1917”).

A considerable part of the population, primarily former members of exploiting classes had limited citizens’ rights. However, “if a worker did not want to work...[he was] no longer a worker, but rather a hooligan, an enemy to the same degree as an exploiter” (Lenin qtd. inShubin 56). “Dictatorship is iron-clad power; it is bold and swift in a revolutionary way, and it is merciless in suppression of both exploiters and hooligans” (Lenin qtd. in Shubin 56).

Judges of Local Courts were instructed to make decisions and pass sentences “by the laws of the overthrown government only to the extent that they have not been annihilated by the Revolution and do not contradict the revolutionary conscience” (Pipes 219). The term revolutionary conscience could be understood very broadly. People who had the power to mete imprisonment were not required to have a formal education (Pipes 219).

All activities that were considered being harmful to the state were handled by Revolutionary Tribunals of Workers and Peasants. This category of crimes embraced a wide variety of activities including speculation and sabotage. The Revolutionary Tribunal consisted of seven people: a chairman and six members. Those people were elected by local Soviets of Peasants and Workers Deputies’ (“Decree of December 5, 1917”).

Pogroms also were under the jurisdiction of revolutionary tribunals (Decree on Revolutionary Tribunals, May 4, 1918). The term pogrom referred not only to Jewish pogroms, but to any violent mob attack. Kara-Murza mentions numerous “drunken pogroms”: a destruction and looting of liquor warehouses (39). Berman states that in decision-making, revolutionary tribunals were instructed to be guided “exclusively by the circumstances of the case and by revolutionary conscience” (31).

The “situation of lawlessness” was clearly present. “Nothing like this had ever existed”, Pipes states, “Soviet Russia was the first state in history to outlaw law” (219). I could hardly agree with Mr. Pipes' statement. In my opinion annihilation of laws of an overthrown government is a most common thing. It always happens after revolutions or civil wars. Could you, for instance, imaging a lawyer trying to protect private property of a slave owner using laws of the Confederation in 1866? The peculiarity of the Russian situation was that after the revolution, a nearly complete juridical vacuum occurred in the country.

Why did the Bolsheviks not start creating new law codes immediately?

Why a legal system was not created in 1918-1921?

As we can see, after the revolution, Soviet Russia had courts, but did not have any laws to guide them; people were tried by amateur judges for crimes that were not defined in any legal code. Why?

I see two reasons for it. First, the law reforms were consistent with the main Bolsheviks’ doctrine: Power to workers. This statement was based on the Karl Marx teaching. “The only solution to bourgeois injustice is to...smash its system of state and law altogether, and introduce a new social order based not on law but on administration”, Marx states (qtd. in Berman 23-24). Lenin develops this thought even further and writes, “Democracy...is transformed from a bourgeois democracy into a proletarian one, from the state (i.e., a special force for the suppression of a certain class) into something that is not the state proper. Such a democracy meant transfer of power directly to the organs of the workers’ and peasants’ self-government and liquidation of the bureaucratic superstructure... ”(qtd. in Shubin 45 - 46).

Lenin thought that Russia would be not a state of government officials, but rather a state of armed workers who would control the process of governing through the Soviets. “Lenin imagined control as something very simple” (Shubin 46).

Second, we should remember that the Soviet Russia did not exist in a vacuum, but was surrounded by foes. Most territory of the former Russian Empire was controlled by the Bolsheviks’ adversaries. The Germans occupied the Ukraine and Belorussia. In Finland “the Whites...defeated the Reds and took Helsinki” (Simmons 93). Romania occupied Bessarabia. In May 1918, Czechoslovak troops formed from former prisoners of war turned against the Bolsheviks, and “helped a Socialist Revolutionary Government, [Komuch], to set up on the Volga” (Simmons 93-94) . Soon, to make things even worse for the Soviets, the Komuch forces took the city of Kazan with “the entire gold reserve of the Russian Empire” (Brovkin 20). Ports of Murmansk and Arkhangelsk were occupied by the British and American troops. “By the autumn of 1918, the Soviet regime was surrounded by enemies on all sides” (Simmons 94).

Yet, another grave problem for the Soviet Russia was the famine. Citizens were dying of hunger:

With each passing day the food situation in the republic is getting worse. Less and less bread is delivered to consuming regions. The famine has already come; its horrifying breath is felt in towns, factory centers, and consuming provinces...There is some bread, but very little. Till a new harvest...an increase in the bread supply and a relief in the struggle with food disaster is not expected. (Address to the Citizens on a Struggle against Hunger, May 29, 1918)

Food shortages had started during the World War I, but after the revolution, “things were done much worse by the loss [to the Whites] of the main food-producing areas” (Madsley 71), namely the Ukraine, North Caucasus, Siberia, and Volga region.

The situation was worsened even further by the theft and looting. “Employees and non-employees pilfered grain from the station yards” (Argenbright 517). Mobs of local people “would swarm into the station yards, sometimes with the support of Red Army soldiers...Even famine-relief shipments could not be secured” (Argenbright 517). The American Relief Administration figured that “seventeen hundred carloads of grain were stolen...in just six months” (Argenbright 517). As a state investigator admitted referring to rail road workers, “They must steal, or drop dead from hunger” (Argenbright 517).

The situation was decisive; in my opinion, the Bolsheviks simply had no time to create an elaborate legal system in those days. There were more urgent matters to take care of. The Soviet Power was hanging by its fingertips.

The Bolsheviks’ Doctrine and a Value of a Human Life

Roots of the Red Terror can be found in the Bolsheviks' world view. V. Chernov compared a social model of the Bolshevism with “a colossal machine in which history conquers available people along with their weaknesses, habits, passions, and opinions as human raw material, subject to merciless processing” (qtd in Shubin 56).

According to the Bolshevik ideology, the violence was an organic continuation of the revolution. “Capitalism”, Lenin writes, “Cannot be defeated and eradicated without the ruthless suppression of the resistance of the exploiters...During every transition from capitalism to socialism, dictatorship is necessary” (Lenin).

The Lenin’s attitude towards human lives is illustrated in some of his writings. For example after a murder of Volodarsky, a commissar of propaganda, Lenin wrote to Zinoviev, “Comrade Zinoviev! Only today we...heard that in Peter[sburg] the workers wanted to respond to Volodarsky’s murder with mass terror, and you. . . . restrained them. I protest strongly. We have to encourage the energy and mass expressions of the terror against counterrevolutionaries (qtd. in Shubin 60).

Here is another Lenin telegram, “Conduct merciless mass terror against the kulaks, priests, and the White Guards; lock the suspicious ones in a concentration camp outside the city” (qtd. in Shubin 60). On August 22, 1918, Lenin gave orders “to shoot the conspirators and the wavering ones, never asking for anyone’s permission and without bureaucratic delays (qtd in Shubin 60) “Thus, not only enemies but even wavering ones became subject to destruction” (Shubin 60). It seems that an era of the mass terror was inevitable.

The Beginning of the Terror.

Officially, a campaign of Red Terror was announced on September 5 of 1918. This policy was proclaimed by two documents: the order of Peoples’ Commissar of the Interior Petrovsky issued on September 4, and the decree of the Sovarkom of September 5.

The order of September 4 states, “All right SR known to the local Soviets must be immediately arrested. It is necessary to take from among the bourgeoisie and officers numerous hostages. In the event of the least attempts of resistance or the least stir in White Guard circles, resort must be had at once to mass executions…” (Pipes 223).

The document declares that the Red Terror was a response to “murders of Volodarsky, Uritsky, an attempted murder of the chairman of Soviet of Peoples’ Commissars' Vladimir Ilyich Lenin, mass executions of tens of thousands of our comrades in Finland, the Ukraine, and…in the Don region…” (Order of the Commissar of the Interior Petrovsky, 1918).

The Sovnarkom’s decree of September 5 ordered class enemies to be committed to concentration camps, and all people “linked to White Guard organization conspiracies, and seditious actions to be summarily executed” (Pipes 223).

On December 17, 1918, the chief of the All-Russian Cheka Dzerzhinsky gives an instruction to local Chekas on how to take hostages:

Make out a list of (a) the entire bourgeois population from which hostages can be taken, namely, former landowners, merchants, factory owners, industrialists, bankers, large real estate owners, officers of the old army, important officials of the tsarist and Kerensky regimes, and relatives of persons fighting against us; (b) important members of anti-Soviet parties who in case of our retreat are likely to remain on the other side of the front...Send in these lists to the All-Russian Cheka...Hostages may be taken only by permission of or order of the All-Russian Cheka...Technical experts may be placed under arrest only after their participation in White Guard organizations has been established beyond doubt”. (qtd. in Bunyan, 265-266).

In the very first month of the Red Terror, thousands people were executed; most of them were guilty only of belonging to “counterrevolutionary” classes and social movements (Shubin 61). In Krasniy Terror v Rossii: 1918 – 1923 (The Red Terror in Russia: 1918 – 1923) Melgunov recollects his experience in the Moscow' Butirskaya Prison where he was during the attempt on Lenin, “Automobiles came and took their victims away, and the prison did not sleep and trembled from any sound of an automobile horn” (40). Guards would enter a cell, and order somebody to go out: “with belongings into a shower-room”. This phrase meant an execution. (Melgunov, 40).

The earliest victims of the Red Terror's were 512 representatives of the old elite. Those people had been in prison since February of 1917, and could not have anything to do with the Lenin's murder attempt. By an order of a chairman of the Petrograd Soviet Zinoviev all of them were summarily executed (Mawdsley 82; Pipes 223 - 224).

Sergey Melgunov mentions in his book that a number of victims killed in Petrograd in those days was, probably, significantly higher:

As for Petrograd, there, using a rough estimation (begliy podschet), a number of executed reached 1, 300; the Bolsheviks admitted only 500, but they did not count hundreds of those officers, former servants, and private citizens who were shot in Kronstadt [a base of the Baltic fleet in a few miles from Petrograd], and in the Petropavlovskaya Fortress [was used as a prison] in Petrograd without a special order of the central authority, just by the will of a local soviet... (38)

M. Latsis, another Cheka leader, expresses his view of the red terror, “Do not search for evidence in each case - whether he has opposed the Soviet [regime] by arms or by words. First of all, you have to ask him to what class he belongs, what are his origins, education, and profession. Those are the questions that should decide the fate of the accused.” (qtd. in Shubin 61).

Lenin criticized Latsis for those words. But that “did not stop the bacchanalia of murders rolling throughout the territory under the Bolsheviks’ control” (Shubin 61).

It is now impossible to establish the scale of the terror. Pipes states that between 50,000 and 140,000 people were murdered (Pipes 227). “Materials collected by Melgunov, allow one to estimate the number of victims as involving at least hundreds of thousands” (Shubin 61).

All-Russian Extraordinary Commission

A main tool of the Bolsheviks’ policy of Red Terror was the All-Russian Extraordinary Commission (VChK, or Cheka). It was formed on December 7, of 1917. The organization combined the functions of judicial investigation and trial. “The Cheka arrested, and that same Cheka conducted investigations, trials, and executions. Arbitrariness was total; it was important not so much to find culprits as to instill fear in the entire nation. In fact, the red terror was not a class terror: its blows fell on all strata of the population” (Shubin 51).

The methods used by the Cheka could be understood from the words of Felix Dzerzhinsky, its first leader, “Don’t think I am in search of forms of revolutionary justice; we don’t need justice right now. . . . I suggest, I demand, the organization of revolutionary reprisal against the counterrevolutionaries” (qtd. in Shubin 51).

Official figure showed that 6, 300 people were executed by the Cheka in twenty Russian provinces [a territory under the Bolsheviks' control] in 1918, but Mawdsley believes that this number was an understatement (83).

The madness of killing swept over the country. Melgunov, who lived in Moscow then, states that “the death penalty...had become a most common phenomenon (bitovoye yavleniye) in Russia” (228). People could be shot for military officer's buttons found during the search (Melgunov 157). Peshekhonov recollects, “...One old man in our midst had been arrested because during a general search they found in his possession a photograph of a man in a court uniform...The photograph dated from the seventies [the 1870s] (qtd. in Bunyan 235). Some person was executed for “illegal obtaining of a son's corps” (Melgunov 157).. “Among those who got shot”, Melgunov continues, “We can find a butcher from Miussskaya Square, who dared publicly call monuments to Marx and Engels dummies (chuchela)...Kronstadt doctors got shot for “popularity among workers” (157).

Professor Melgunov gives many other examples. However, to a large extent, his writing is based on eyewitnesses' testimonies and newspapers' publications; for this reason, Melgunov warns the readers that some facts described in his book could be biased or exaggerated.

Thanks to the documents presented in the Bunyan's work we can see the results of “a day's work of the Cheka of the Western region” (246 - 250). During the session of September 17, 1918, among many other cases, the commission tried nineteen people in the relation to a General Dorman's plot. Thirteen of them, including former General Dorman, were shot. Six people were released.

Ekaterina Selenek and P. Mikhailov, for example, were freed on a ground that they were “not active participants in a plot”(248). Besides, the commission took into a consideration the fact that “during the tsarist regime Mikhailov, [a teacher], published a number of articles against reaction and anti-Semitism” (248). Schwartz N., a banker, was released “in the absence of proof that he participated in the plot” (248). This fact shows that not every bourgeois was automatically prosecuted. A Yatsevitch, arrested in a connection with the plot, was to be set free; the paper does not explain why. Stepan Beliy was freed because “he [was] a railway physician” (248). As we remember, “technical experts [could] be placed under arrest only after their participation in White Guard organizations has been established beyond doubt” (266). Finally, General Dorman's son Vladimir was released because of “being only fifteen years old” (246).

Chekas in provinces, particularly in the Ukraine, were “even more prone to resort to executions” (Brovkin 46) than in Moscow and Petrograd. Their violations were so serious that the All-Russian Cheka had to order local Chekas (presumably in the Ukraine) “to stop terror against a peaceful population” (Brovkin 46).

It seems to be obvious that the Extraordinary Commission was created as an instrument of terror. Here is an interesting fact, however. “On 10 December [of 1917], there was the first trial in the history of the new regime, a trial against Countess S. Panina, who hid Ministry of Education funds from the Bolshevik government. There were no repressions: all ended in a public reprimand” (Shubin 51). Perhaps, the Cheka became an “instrument of terror” later, in a response to certain circumstances of the civil war. As Latsis stated the Cheka was forced to adopt extraordinary measures “in order to save hundreds of thousands...comrades, from the hands of the White Guards” (qtd. In Bunyan 263). “As soon as the victory is ours...”, he added, “We will give up the right to shoot” (qtd. in Bunyan 263).

White Terror.

An honest study of the Red Terror is impossible without an examination of the White Terror. “The White cause”, as Shulgin mentioned, “Was initiated by the almost saintly, but...fell into the hands of almost bandits” (qtd. in Shubin 62). It seems to be true. Facts show that towards the end of the war, the discipline in both Kolchak and Denikin armies (two main forces of the White Guards) was deteriorating. Kolchak's people were involved in “systematic robbery” (Brovkin 198). According to an American cable to Washington “...the Kolchak units, freed from any restraints, [were] looting the districts through which they [were] retreating” (qtd. in Brovkin 199). The things in the Denikin's army were not better. During a raid in the Red Army's rear, for example, General Mamontov's cavalrymen seized “so many goods that their transport was sixty kilometers [37.5 miles] long” (Brovkin 219).

Most scholars believe that the White Terror, as a planned policy, did not exist. “Terror – a system, and not a violence by itself”, Melgunov states (27). No historian, however, denies numerous atrocities committed by the White troops.

The Whites took hostages, too. Here is a passage from an order of Artemyev, a general of the Kolchak's army, “Local inhabitants should be used for reconnaissance and liaison. Hostages should be held. If the information [about guerrillas]...should prove to be false...or if there is treachery, the hostages should be executed and the houses that belong to them should be burned” (qtd. in Brovkin, 200-201). In another order Artemyev states that “if the peasants rendered armed resistance to government troops, the entire village was to be burned, the entire male population shot, and all property confiscated” (qtd in Brovkin 201). Artemyev also reminds his officers that “all confiscated property should be officially registered” (qtd. In Brovkin, 201).

The law, adopted by the Denikin's Special Council (a civilian government subordinated to Denikin) in November 1919, shows what might happen to Russia if the Whites win. The law imposed the death penalty for “membership in the Bolshevik/Communist parties, Soviets of workers, soldiers and peasants deputies, or other similar organizations which participated in the grab for power by the Soviets, or persons who supported the policies of this power” (qtd. in Bortnevski 363). In other words not only prominent Bolsheviks, but all party members, several hundred thousand people, were to be executed. “According to the letter of this law”, Botnevski continues, “Members of the Socialist-Revolutionary, Menshevik, and the People Socialist parties were also subject to the death penalty since...these parties had collaborated in the grab for power during the February Revolution” (363).

“Before the advent of Hitler”, Kenez writes, “The greatest modern mass murder of Jews occurred in the Ukraine, in the course of the Civil War” (166). Here are several fragments from a report of a White Secret Service agent:

No administrative step would help; it is necessary to make harmless the microbe: the Jews...As long as the Jews will be allowed to do their harmful work, the front will always be in danger...The Jew is not satisfied with corrupting the soldier. Lately he pays even greater attention to officers. But he is most interested in youth. Clever [Jewish] agents ...mix with military youth and with the help of cards, women, and wine they attract the...youth into their nets”. (qtd in Kenez 172)

Kenez writes that numerous evidences made it clear that “anti-Semitism was neither a peripheral nor accidental aspect of White ideology; it was a focal point of their world view” (Kenez 176). Brovkin states that “120, 000 deaths were recorded as a result of pogroms perpetrated by Denikin's Volunteer Army” (228). To this number tens of thousands killed by Cossacks and independent bands must be added (Brovkin 228).

Many scholars believe that the White movement was rapidly becoming a prototype of a Fascist regime. Shulgin states, “The other movement, the white one,..had been...infected with racism…The authoritarianism of the white movement gravitated toward forms of early fascism” (qtd in Shubin 62). Former White General Sakharov wrote, “The White movement was in essence the first manifestation of fascism” (qtd. in Mawdsley 280).

Both sides, the Whites and the Reds, used mass terror during the civil war. The White Terror, however, had not become an official policy, and was not centralized. Probably, it was one of the reasons why White Guards lost. If they had taken families of Makhno's partisans as hostages, the outcome of the war would have been different. Unfortunately, mass terror is, probably, the only way to defeat guerillas. The Reds successfully used this tactic to suppress peasants' uprising in Tambov region. I believe that the Whites simply did not have enough resources to organize terror on a wide scale.

Alternatives?

Could the Bolsheviks’ regime survive in the Civil War without its policy of mass terror and one party dictatorship? This question likely has no definite answer, but I believe – no.

In his work, Mawdsley cites Russian historian Roy Medvedev. Medvedev suggested that the New Economic Policy (NEP) of 1921 could have been introduced shortly after the revolution: “nationalization would have been limited, war industry effectively demobilized; the state grain monopoly replaced by free trade and small tax” (qtd. In Mawdsley 74). Could it have happened? Most certainly, yes. But in this case the Bolshevik government would cease to be Bolshevik. It is naïve to expect revolutionaries to “think purely in terms of economic rationality” and not to try to actualize their political believes (Mawdsley 74). Only in 1921, when Lenin, probably, understood that some of his expectations, the world revolution in particular, were not to happen in the nearest future, he decided to introduce the NEP.

There was another interesting precedent in the Russian history explicitly described by Shubin: Maknovian territory. It was a sociopolitical formation in the South-Eastern Ukraine controlled by peasant-rebels. “ Their self-governing bodies...were developed ...in the form of soviets...The Cheka was not admitted in the region; there was no food dictatorship, and no monopoly on power was held by any one party...The existence of the Makhnovian region allows one to speak of the existence of a...democratic alternative to the Bolsheviks’ totalitarianism ” (Shubin 63).

But the Maknovian regime was an Utopia. It would be able to resist neither the Whites nor the Reds for a long time.

Conclusion

Pipes and some other historians believe that terror was a vital part of a communist regime; without this policy, a government simply would not be able to rule. They argue that Leninsm and Stalinism are the same thing. Stalin just continued the Lenin’s deed, and Lenin’s Red Terror of the Civil War was a preparation for a much bigger Stalin’s terror. I do not think so.

In point of fact, we know that the early Soviet state incarcerated very few workers and a relatively a small number of its citizens. Recently published GPU summaries, from 1922 to 1928, report over 3,000 strikes but mention only six incidents in which authorities arrested striking workers. The entire Soviet prison population only exceeded 100,000 in 1925, with a tiny minority imprisoned for political offenses. In her Pulitzer Prize-winning study of the Gulags, Anne Applebaum reluctantly acknowledges that, by the end of 1927, only 300,000 Soviet citizens were incarcerated and political prisoners received special privileged status until 1925. (Murphy 15).

Even Richard Pipes, who hardly can be called a Bolsheviks' sympathizer, gives the following numbers, “At the end of 1920, Soviet Russia had eighty four concentration camps that held approximately 50, 000 prisoners; three years later, that umber had increased to 315 camps with 70, 000 prisoners” (Pipes 227). To compare, in 2007, a prison population of the democratic USA without those on probation and parole was about 2.3 million people (New York Times).

I think that Lenin used Red Terror to win the Civil War. When the war was over, Lenin did not need Red Terror to govern the country. The policy of terror was not as essential as Mr. Pipes believes. Perhaps, Lenin recognized a weakness of his political theory. In 1921, he introduced the New Economic Policy trying to combine elements of capitalism and socialism; a model that can be observed in a modern China today.

Works Cited

“Address to the Citizens on a Struggle against Hunger.” May 29, 1918. Web. 25 Dec. 2010. . In Russian

Argenbright, Robert. "Bolsheviks, baggers and railroaders: Political power and social space, 1917-1921."Russian Review 52.4 (1993): 506. Academic Search Premier. EBSCO. Web. 25 Nov. 2010.

Berman, Harold J. Justice in the USSR: an interpretation of Soviet Law. Cambridge: Harvard University Press, 1963. Print.

Bortnevski, Viktor G. "White administration and White terror (The Denikin period)." Russian Review 52.3 (1993): 354. Academic Search Premier. EBSCO. Web. 27 Dec. 2010.

Brovkin, Vladimir N. Behind the Front Lines of the Civil War: Political Parties and Social Movements in Russia, 1918 – 1922. Princeton: Princeton University Press, 1994. Print.

Bunyan, James. Intervention, Civil War, and Communism in Russia, April – December 1918: Documents and Materials. Baltimore: The Johns Hopkins Press, 1936. Print.

“Decree of December 5, 1917.” Web. 25. Oct. 2010. . In Russian.

“Decree of September 5, 1918.” < http://hronos.km.ru/dokum/terror1918.html>. Web. 25 Oct. 2010. In Russian

“Decree on Revolutionary Tribunals of May 4, 1918.” Web. 25 Oct. 2010. . In Russian.

Kara-Murza, Sergey. Istoriya Gosudarstva I Prava Rossii. Moscow.: Bylina, 1998. Print. In Russian

Kenez, Peter. Civil War in South Russia, 1919 – 1920: The Defeat of the Whites. Berkeley: University of California Press, Ltd. 1977. Print.

Lenin, Vladimir. “The Immediate Tasks of the Soviet Government”. Mar.- Apr. 1918. Web. 12 Nov. 2010.

Liptak, Adam. "US Prison Population Dwarfs that of Other Nations." New York Times

23 Apr. 2008. Web. 12 Nov. 2010. .

Mawdsley, Evan. The Russian Civil War. Boston: Allen & Unwin, 1987. Print.

Melgunov, Sergey. Krasniy Terror v Rossii, 1918 – 1923. 2^nd ed. Berlin: Vataga, 1924. Print. In Russian

Murphy, Kevin J. "Can We Write the History of the Russian Revolution? A Belated Response to Eric Hobsbawm." Historical Materialism 15.2 (2007): 3-19. Academic Search Premier. EBSCO. Web. 25 Now. 2010.

“Order of September 4, 1918 on Hostages signed by People's Commissar of the Interior Petrovskiy.” Web. 25 Oct. 2010. < http://www.hrono.info/dokum/zalozh1918.html>. In Russian.

Pipes, Richard. A Concise History of the Russian Revolution. New York: Alfred A. Knopf, 1995. Print.

Simons, Ernest J., ed. USSR: A Concise Handbook. Ithaca: Cornell University Press, 1947. Print.

Shubin, A. V. “Russian Revolution and the Bolshevik Dictatorship.” Journal of Russian & East European Psychology 39.6 (2001): 41. Academic Search Premier. EBSCO. Web. 10 Nov. 2010.

The Kronstadt Uprising

2010-11-04T16:34:00.000-07:00

Introduction

Kronstadt, a fortified town and base of the Baltic fleet, is situated on Kotlin Island
in the Gulf of Finland in about twenty miles west of St. Petersburg (the city was
called Petrograd from 1914 to 1924), Russia. Throughout the Russian Civil War,
the sailors of Kronstadt were, as Avrich mentions, “The torchbears of
revolutionary militancy”. More than 40,000 of them fought against the Whites on
all fronts. The sailors manned armored trains, became crew-members of gunboats
in river flotillas, and fought as foot soldiers. They were noted for courage and
ferocity in combat. Shock troops units formed of sailors were used in the riskiest
operations. Trotsky, the commissar of War, named the sailors of the Baltic Fleet
“the pride and glory of the revolution” (Avrich, 60-62).
In March 1921, the sailors of Kronstadt rose in the revolt against the Bolshevik
government, which they themselves helped into power. Under the slogan “soviets
without communists” the sailors established a revolutionary commune that
survived for 16 days.
What made these devoted defenders of the revolution to rebel?
Causes of the revolt
General situation in the country
On the one hand the situation in the end of 1920 and the beginning of 1921 was
favorable for the Bolshevik government. First, the Civil War in the European part
of Russia was won. Second, after the end of the Civil War, the most serious
obstacles to diplomatic recognition had been removed. Soviet emissaries,
particularly Krasin in London and Vorovsky in Rome, were negotiating treat
agreements with a number of European nations, and the prospects for a
successful outcome were bright (Avrich, 8).
At the same time, the winter of 1920-1921 had become an extremely critical
period for the Soviet Russia. The country was exhausted after the years of a
continuous war. During 1919 and 1920, “the death rate had mounted sharply,
famine and pestilence claiming millions of victims beyond the victims who had
fallen in combat”. “Agricultural output had fallen off drastically”, and “industry and
transportation were in a shambles”. The country was in a state of an
unprecedented economic collapse (Avrich, 8).
Peasantry
During the Civil War of 1918-1920, the Soviet Russia lived under the policy of
War Communism. The policy’s keystone was a forcible seizure of grain and other
produce from the peasantry. Armed detachments went to the countryside to
confiscate surplus produce “with which to feed the cities and to provision the Red
Army”. Though instructed to leave the peasants enough for their personal needs,
“it was common for requisition squads…to take grain intended for personal
consumption”. In addition to grain and vegetables the food detachments
confiscated horses, wagons, and other items for military use as a rule without any
compensation (Avrich, 9).
There is no doubt that these requisitions, in Russian “prodrazverstka”, saved the
communist regime during the war, but they also alienated the peasantry. All over
the country, riots of the peasants took place. Especially serious uprisings were in
the West Siberia and in Tambov Region.
Workers
The situation in the towns, the main source of the Bolshevik support, was in many
ways even worse than in the countryside. By the end of 1920, “total industrial
output had shrunk to about a fifth of 1913 levels”. The supply of fuel and raw
materials had reached a “particularly critical stage”. Nearly everywhere
communications were severely impaired, and “in some districts total paralysis had
set in”. The breakdown of the railroads held back the delivery of food. Workmen
and other town people were put on a starvation ratio (Avrich, 21-23).
At the same time, “inflation mounted to dizzying heights”. During 1920 alone, the
price of bread increased tenfold. A gold ruble that had cost seven paper rubles
and 85 kopecks in 1917 cost at least 10,000 paper rubles in 1920 (Avrich, 24).
The food ration (payok) came to form “the nucleus of a workman’s wage”. Food
was distributed according to a preferential system. For example, “the workers of
Petrograd’s metal-smelting shops and blast furnaces received a daily ration of
800 grams of black bread,…shock workers received 600 grams, and lesser
categories 400 or even 200 grams”. (Avrich, 23). In addition to a food ration, a
worker received clothing and shoes from the government, and sometimes “a
fraction of his output”, which was usually bartered for food (Avrich, 24).
Under the system of War Communism, all private trade was abolished, and a
normal exchange of goods between town and country virtually ceased to exist. In
its place a black market “quickly sprang into being”. “Bag-men” walked from
village to village, buying bread and other food that they would sell or barter in the
city.
The government did all it could to stop this illegal trade. Armed roadblock
detachments were deployed to guard the approaches to the cities. These
detachments confiscated food from “speculators”. It became nearly impossible for
workers to bring to the city any provisions to support their starving families.
Another major problem of the working class was a growing “regimentation of labor
under the system of War Communism”. Trotsky was blamed for it. He tried to
apply methods of a military discipline to the industrial economy. In January 1920,
the Council of people’s Commissars decreed a general labor obligation for all
able-bodied adults. Also, after the end of the Civil War, whole detachments of Red
Army soldiers, instead of being demobilized, were kept on as “labor soldiers” and
“set to work to rescue basic industry from collapse”. Menshevik leaders compared
a new regimentation to the Egyptian slavery (Avrich, 26-29).
The Baltic Fleet
As the vast majority of the Russian society, sailors of the Baltic Fleet were also
dissatisfied with and disappointed by the policy of the Bolshevik government.
There were two main reasons for it.
Firstly, after the end of the Civl War, men were able to obtain leave for the first
time in several years. Returning to their native villages and towns they could see
the requisition of grain and brutal methods by which it was executed by their own
eyes. Some sailors were stopped by roadblock detachments and searched for
illegal food. Petrechenko, a leader of the rebellion, remarked in his interview to an
American reporter, “For years the happenings at home while we were at the front
or at sea were concealed by the Bolshevik censorship. When we returned home
our parents asked us why we fought for the oppressors. That set us thinking”
(Avrich, 67).
Secondly, the sailors suffered from hunger and cold just slightly less than a
general civilian population. The lack of heat aboard ships and in barracks made
life difficult to bear. In addition, an epidemic of scurvy broke out in the Baltic fleet
at the end of 1920.
Society as a whole
The rising tensions in Russian society became obvious. For the three years of the
Civil War people desperately struggled to preserve fruits of the revolution. They
tried to achieve freer and more comfortable life. Once the enemy had been
defeated, they believed, the central government would release them from severity
of wartime discipline, and would cancel the system of War Communism. But when
the war was won, the policy of War Communism was neither abandoned nor
relaxed. The government showed no sign of restoring elementary liberties for
Russian citizens.
A feeling of bitter disappointment rapidly developed in the society. Even
supporters of War Communism during the war, were convinced that the policy had
outlived its usefulness. In their eyes, War Communism as a peacetime system was
a disastrous failure. People were not able to tolerate it any longer (Avrich, 32).
The Bolsheviks
The Bolsheviks understood a potential danger of the situation perfectly well.
There was already a plan to replace the system of War Communism by the New
Economic Policy, which was to bring a significant relaxation in an economic
stratum of a social life. Yet, Lenin planned to introduce the new policy later.
By way of justification, party spokesmen insisted that the wartime emergency had
not yet passed, “that the country remained isolated and beset by powerful
enemies on every side, ready to pounce at the first sign of internal weakness”
(Avrich, 32).
Strikes in Petrograd: an immediate cause of revolt
In February of 1921, an “open breach occurred between the Bolshevik regime
and, its principal mainstay of support”, the working class. An unusually severe,
even by Russian standards, winter in a combination with the system of War
Communism had produced a highly charged atmosphere in large cities. Heavy
snows and shortages of fuel had held up food trains from Siberia and Northern
Caucasus. During the first ten days of February, the disruption of railway links
became so complete that no a single “carload of grain reached the empty
warehouses of Moscow” (Avrich, 35).
The first serious trouble erupted in Moscow. Once, Lenin himself appeared before
a gathering of Moscow metal workers. He asked the listeners, accusing the
Bolsheviks in ruining the country, if they would prefer to see a return of the
Whites. “Let come who may – whites, blacks, or devils themselves – just you clear
out,” somebody shouted from the crowd (Avrich, 36).
As soon as the Moscow disturbances begun to subside, a far more serious wave
of strikes swept the former capital of Petrograd. The first strike broke out at the
Trubochy factory, on February 23, 1921. On the 24th, the strikers organized a
mass demonstration in the street. The demonstration was suppressed by kursanty
(communist military cadets). Few shots were fired in the air, but there was not any
bloodshed (Mett, 39).
Meanwhile, the strikes were spreading. The Baltisky factory stopped work. Then
the Laferma factory and a number of others: “the Skorokhod shoe factory, he
Admiralteisky factory, the Borman and Metalicheskiy plants, and finally, on
February 28, the Great Putilov works itself” (Mett, 39).
The strikers were demanding measures to assist food supplies. Some factories
were demanding the reestablishment of the local markets, freedom to travel within
a radius of thirty miles of the city, and the withdrawal of militia detachments
holding roads around the city. But “side by side with these economic demands,
some factories were putting forward more political demands: freedom of speech
and of the Press, and the freeing of working class political prisoners” (Mett, 39).
The strikes in Petrograd were “fated a brief existence, and ended almost as
suddenly as they had begun”. Nevertheless, their consequences were enormous.
These strikes aroused the sailors of Kronstadt (Avrich, 51).
Uprising
The beginning
News about strikes in Petrograd reached neighboring Kronstadt almost
immediately. The tradition of solidarity with the working class of “Red Peter” had
existed there since the revolution of 1905. Reports from the city were mixed with
rumors, which quickly roused the passions of the sailors. It was said, for example,
that government troops had fired on the Trubny Factory demonstrators and that
strike leaders were executed by Cheka. Such stories “spread like wildfire” (Avrich,
71).
On February 26, crews of the battleships Petropavlovsk and Sevastopol had an
emergency meeting and decided to send a delegation to Petrograd to find out
what was happening. When the delegation arrived to Petrograd, the sailors found
the factories surrounded by troops and officer cadets (kursanty). In the shops still
in operation, armed communist squads watched workers, who remained silent
when the sailors approached. The future leader of the revolt, Peterchenko, would
say later, that the factories looked more like “the forced labor prisons of tsarist
times”. On February 28, the emissaries returned to Kronstadt and presented their
findings at a meeting on board the Petropavlovsk. The meeting supported
demands of the workers and voted for a resolution that would become “the
political charter of the Kronstadt rebellion”: The Petropavlovsk resolution (Avrich,
72-74).
The Petropavlovsk resolution
The Petropavlovsk resolution consisted of fifteen points. Only one of those points,
the abolishing of the political departments in the fleet, directly applied to the
sailors’ situation. The rest of the document was pointed against the policy of War
Communism. For example, the point eleven demanded to allow the peasants “to
make free use of their land” as long as they did not employ a hired labor. Also,
the resolution included the workers chief demands such as the abolition of
roadblocks, privileged rations, and armed factory squads (Avrich, 74-75).
But, also, the sailors required to reelect Soviets. The introduction to the resolution
stated, “The present soviets do not express the will of workers and peasants”.
Such statements alarmed the Bolshevik government.
Rebels and communists
Yet, the sailors did not agitate for overthrowing of the Communist government.
They did not plan any repressions against members of the communist party and
their families in Kronstadt. One of the first resolutions of the Kronstadt Provisional
Committee, an administrative organ of the rebels, was to avoid bloodshed by any
means. The communists continued to participate in the affairs of the town. They
just stopped been a dominant power.
Meeting of March 1st
The Kronstadt soviet was due to be renewed on March 2, 1921. A meeting of the
Krondstadt inhabitants had been planned for 1st March, and the notification about
it was published in the official journal of the city of Kronstadt. The speakers were
to include a prominent Bolshevik Kalinin.
Kalinin was popular among workingmen because he had come from a peasant’s
family and used to be a factory worker. The Bolshevik government hoped that
Kalinin would be able to calm the sailors down. When Kalinin arrived he was met
with music and flags (Avrich, 76; Mett, 44).
Sixteen thousand people attended the meeting. The delegates who had visited
Petrograd the previous day gave their reports, and the Petropavlovsk resolution
was distributed. Kalinin and Kuzmin, a commissar of the fleet, opposed the
resolution. Nevertheless, the assembly adopted the document. The next mass
meeting was planned for the following day. Delegates from “ships crews, army
units, state institutions, and dockyards...were grouping to elect the new soviet”.
After that, Kalinin returned to Petrograd .(Mett, 44).
Meeting of March 2nd and the Provisional Revolutionary Committee
The following day, March 2nd, the meeting took place in the House of Culture.
The delegate’s insisted that the elections of a new soviet “be carried in a loyal
and correct manner”. Kuzmin and Vasiliev, another Kronstadt’s communist leader,
spoke first. Kuzmin declared that the Communist party would not give the power
without a fight. The speeches of the Communist leaders were so aggressive and
provocative that the assembly decided to put Kuzmin and Vasiliev under arrest.
They remained in custody till the end of the uprising, and had never been
mistreated. At the same time, other communist party members were allowed to
speak at length during the debate. The meeting of delegates, also, endorsed the
Petropavlovsk resolution by an overwhelming majority.
The new soviet was not formed, however. There were rumors in the town that the
central government was concentrating troops to storm Kronstadt. Because of
those rumors and threatening speeches of Kuzmin and Vasiliev, the assembly
decided to form a Provisional Revolutionary Committee, to administrate the town
and surrounding fortresses. The soviet was supposed to be formed after a
normalization of the situation (Avrich, Mett 45-46).
Later that day, under the leadership of Provisional Revolutionary Committee, all
strategic points in Kronstadt were occupied. The sailors took control over state
establishments, staff headquarters, all fortresses, and telephone and telegraph
buildings.
It was a point of no return. With prominent members of the Communist party in
custody, and after taking over the city, the attack of the Government troops
became inevitable.
Bolsheviks
Bolsheviks did not see the Kronstadt mutiny itself as a threat to their regime. But
the city could be used by enemies as a base for a military intervention. At that
time, an army of White general Wrangel stayed in Turkey, Yugoslavia, and
Bulgaria, and it could be relatively quickly mobilized against the Bolsheviks. The
Lenin’s government could not risk. The Bolsheviks had to take Kronstadt as soon
as possible. In few weeks the ice surrounding Kotlin Island would start melting,
and after that, a massive infantry attack would be impossible.
From the very beginning, the Bolsheviks tried to discredit the movement. First of
all, they proclaimed that the riot was organized by the White Guards. The
Bolsheviks stated that the revolt was prepared by former tsarist officers serving in
Kronstadt as military advisers (voenspezy). Particularly, the propaganda claimed
that the head of the uprising was a former tsarist general named Koslovsky. The
man was in charge of the Kronstadt’s artillery.
In fact, it was not true. Former tsarist officers did not desert Kronstadt after the
revolt and fought against the Reds, but they did not play any dominant role. In
reality, sailors ignored most of officers’ suggestions.
Also, the communist propaganda tried to convince the Russian population that the
sailors, heroes of the revolution and the Civil War, and Kronstadt rebellions are
different people. According to the Bolsheviks, the Civil War veterans had been
demobilized and replaced by new recruits many of whom were Whites’
sympathizers or even had served in the White Army. It could not be true because,
for example, members of the Provisional Committee had been in the navy for
several years. Thus, Peterchenko, a leader of the rebellion, joined the navy
before World War I, in 1912.
Military preparations
The rebels made minimal preparations to the future assault. They ignored all
plans of general Kozlovsky and other military advisers. For example, right after
the revolt, Kozlovsky urged insurgents to storm Petrograd. Taking into
consideration a tense situation in the city, there was a good chance to take it
over. Later, Kozlovskiy advised to attack food warehouses in the Neighboring
Oranienbaum because the city of Kronstadt did not have enough provisions to
sustain a prolonged blockade. Also, the officers recommended the sailors to use
artillery to break the ice around the island to protect Kronstadt from an infantry
attack. Finally, Kozlovsky proposed to barricade the streets at Petrograd Gates,
the most vulnerable part of the city.
None of these offers was considered, and there were two reasons for it. First, the
sailors traditionally distrusted former officers. Second, they did not believe that
there would be a fight with the Red Army, their class brothers.
The Red Army
Many Bolshevik soldiers refused to fight against “bratishki” (“brothers”, or “little
brothers”), a nickname of the sailors in the Red Army. In fact, a part of
Oranienbaum Harrison endorsed the Petropavlosk resolution and decided to join
the revolt. However, the mutiny was quickly and brutally suppressed.
Soon, the units of the Red Army, sympathizing with insurgents, were replaced by
loyal to the Communist government kursanty (officer cadets), units of communist
volunteers, and non-Russian military detachments. Particularly, during the second
assault on Kronstadt, Tukhachevsky, a commander of the Communist force, used
some brigades formed entirely of the Chinese and Tatars.
The Kronstadt Commune
The Kronstadt rebellion lasted only for sixteen days, but during this short period a
formidable revolutionary commune was established. The commune was governed
by the Provisional Revolutionary Committee. It had fifteen members. Sailor
Petrichenko was the Committee’s chairman, and Yakovenko and Arkhipov were
deputy chairmen. Each member of the Committee was assigned a specific area of
responsibility such as civic affairs, justice, transportation, food supply, defense,
and agitation and propaganda (Avrich, 157).
Alongside with the Revolutionary Committee, the conference of delegates, which
convened on March 2, remained in existence for the duration of the rebellion. Its
membership fluctuated between two and three hundred sailors, soldiers, and
workers. It was a type of a parliament; though, the sailors saw this organ as a
prototype of free soviets for which they fought (Avrich, 159).
In Kronstadt, differential food rations were abolished. Special rations were
distributed only in hospitals and childcare facilities. Also, extra food could be given
to the sick on a doctor’s prescription. Otherwise, the food in Kronstadt was issued
on an equal basis in exchange for coupons. (Avrich, 156).
In the first days of uprising, an 11 p.m curfew was imposed, and movement in and
out of the city placed under strict control. Schools were closed until further notice.
Also, the Provisional Committee issued a number of edicts effecting Kronstadt’s
political structure. First of all, it abolished the political department of the fortress.
Furthermore, in “every public institution, trade union, factory, and military unit, a
revolutionary troika (three people) was elected to carry out orders of the
Revolutionary Committee on a local level”. Communists were not allowed to
become members of those troikas (Avrich, 157-158).
A Finnish journalist who visited the island at the height of the rebellion was struck
by the “enthusiasm” of its inhabitants (Avrich, 159).
The first assault
The first massive infantry assault on Kronstadt started shortly before dawn on
March 8. The communists did not attack earlier, probably because they did not
have a sufficient number of troops.
Nevertheless, the first assault was premature. “In their anxiety to crush the
rebellion before it received any reinforcements or spread to the mainland, the
authorities had acted too hastily, making faulty preparations and using an
insufficient quantity of troops and equipment”. As a result, the assault was
repulsed with heavy losses. Altogether, 20,000-25,000 Red troops took part in the
operation. (Avrich, 193).
The rebels numbered “some 13,000 sailors and soldiers, with perhaps additional
2,000 men recruited from the civilian population”. Kotlin Island was surrounded by
numerous forts and batteries. All the forts and batteries were “thickly armored and
equipped with heavy guns in turrets”. In total, Kronstadt had 135 cannons, and 68
machine guns mounted on the forts and ships. In addition, Kronstadt benefited
from the wide expanse of ice separating it from the Bolshevik forces. (Avrich, 151-
154).
However, Kronstadt had serious weaknesses. The most important thing was that
the fortress did not have enough ammunition and food to sustain a prolonged
siege (Avrich, 151-154).
During the night of March 8, a terrible storm was blowing over the Baltic. “Thick
fog made the tracks almost invisible”. The Red Army soldiers wore “long white
blouses, which hid them well against the snow” (Mett, 56). Out in front were
detachments of military cadets followed by picked Red Army units. Cheka machine
gunners were in the rear to discourage any potential deserters (Avrich, 153).
The Red troops were met by a murderous fire from the forts and batteries around
the island. Some of the exploding shells cracked open the ice, killing dozens of
attackers. In the end only a fraction of assaulting troops managed to reach the
outermost forts, but even they had to withdraw under a dense fire (Avrich, 151-
155).
The second Assault
The final infantry assault on Kronstadt started on March 17 after intense artillery
bombardment. The morale of the communist troops was much higher that time.
The fact is that shortly before the operation, Lenin had officially canceled the
system of War Communism. Hated prodrazverstka, a forceful confiscation of
peasants’ surpluses, and the system of roadblock detachments were liquidated.
Many Red Army soldiers saw the storm of Kronstadt as the last battle before
demobilization. Also, this time the troops were very well equipped.
There is no precise information about the number of the Red troops taking part in
the operation. Avrich believes that there were about 50,000 infantrymen.
Tukhachevsky divided his army into two unequal parts: northern and southern.
Avrich thinks that the southern group consisted of about 35,000 people.
Tukhachevsky’s plan was “to launch a decisive attack from the south and then to
capture Kronstadt by a massive simultaneous assault from different directions”
(Mett, 58).
The battle was very intense. For example, in the course of this fight “more than a
half of the 79th brigade were killed or wounded” including a number of delegates
of the tenth communist party congress. The congress took place in Moscow at
that time. About three hundred of its delegates volunteered to fight in Kronstadt.
Finally, at the eastern end of Kronstadt, the Reds managed to enter the city. “By
this time attackers had already suffered heavy losses, but once within the walls,
they encountered a veritable hell” (Avrich, 207). Street fights continued through
March 17, but by noon 18th all forts and almost the entire town were reoccupied
by the Red Army troops.
Meanwhile, about 8,000 rebels including Petrechenko and general Kozlovsky
retreated over the frozen harbor to Finland.
In its ferocity the battle of Kronstadt matched the bloodiest episodes of the Civil
War. Losses were very heavy on both sides, but the Communists, forced to attack
over the open ice, took much heavier casualties. After the battle, “so many bodies
were strewn over the ice that Finnish government asked Moscow to remove them
for fear that they would be washed ashore and create a health hazard”. According
to Harold Quarton, a “well-informed American consul in Viborg, total Soviet
casualties were about 10,000 including the dead, wounded, and missing in action”
(Arvich, 211).
No reliable figures of Rebels casualties are available, but one report puts the
number of killed at 600, with more than a thousand wounded, and 2,500 taken
prisoners (Arvich, 211).
Conclusion
The Kronstadt rebellion was not a conspiracy of external enemies as the
Bolsheviks claimed. It was a spontaneous revolt against the system of War
Communism and the Bolshevik party dictatorship: one of many taken place all
over Russia at that time. The sailors were the last defenders of the ideals of the
Revolution. Dying, they took with them into the grave a rebellious spirit of 1917.

References:

Avrich, P. (1991). Kronstadt 1921. New Jersey: Princeton University Press

Mett, I. (1973). The Kronstadt uprising. Montreal: Black Rose Books – Our
Generation Press

Pipes R. (1995). A concise history of the Russian revolution (pp. 346-350, 368).
New York: Random House Inc.

books:

Манток

2010-09-13T09:31:00.000-07:00

Был на выходных в Манток-Поинте (Montauk Point; я фотографии Мантока тут где-то уже выкладывал. Красивое место). Вон какие там сувениры продаются. Из акульих зубов.

Это древние зубы - написано, что им 50 миллионов лет. Врут, наверное.

Морские черепахи оказывается вокруг Лонг-Айленда плавают. Не знал.

Из американского учебника

2010-08-28T15:16:00.000-07:00

(в учебнике) Чингисхан напал на Россию в 1240 году.

(на самом деле) Чингисхан умер в 1227 году,а на Русь напал его внук Батый. Без меня знаете.

(в учебнике) ...Екатерина Великая, которая была коронована и взошла на престол после Петра I.

(на самом деле) В тексте перепутали Екатерину I и Екатерину II, подумаешь, фигня какая. После смерти Петра царицей стала его жена, Екатерина I.

...князь Ярославль Мудрый...
Ну, это, бог с ним, будем считать опечаткой

Студентов в колледже по этой книге учат, между прочим. Стоит этот шедевр больше ста долларов.

Barlow D., Bowden D., Cantrell D., Holder T., Matijasic T., Moretta J., Ripel B and M. Weissman (2004) The Western Dream of Civilization: The Journey Begins. New York. Abigail Press Inc.

Как умерла Мечта

2010-08-21T12:53:00.000-07:00

Старая притча...

Когда-то была страна где жили люди верящие в Мечту. Добрые люди, - смелые и сильные. Строили они большие города и возводили просторные, наполненные светом здания, ценили разум и восхищались прекрасным. А еще, строили Люди для своих потомков Будущее, которое стало бы еще лучше.

Жить в той стране было легко и радостно, потому что все Люди были равны, как братья и сестры и относились они друг к другу также. Никакой враг не осмеливался напасть на них, потому что Люди любили свою землю гораздо больше собственной жизни и умирали за нее не задумываясь. И даже Он, не смел сунуть туда свой нос, потому что Мечта наполняла души Людей так пугающим Его внутренним светом. И пока было так, одолеть Людей было невозможно.

Но Он был лжив, хитер и в коварстве своем страшен. Проник Он во сны Людей и совратил самых слабых, внушив им, что Будущего нет и, что жить надо только для себя. И стали жить они по Его закону, думая только о сиюминутном здесь и сейчас, погрязнув в пороках и роскоши, забыв про душу и труд и измеряя все только золотом.

Люди страны долго не могли понять откуда появились эти вертлявые, говорливые существа, как заполнили они улицы их светлых городов, как разбили просторные помещения изящных дворцов на кладовки и лавки.

А когда поняли - было уже слишком поздно. Собрались тогда Люди на площади перед самым красивым зданием, чтобы защитить, все еще живущую там, не пожелавшую бросить их, Мечту.

И завязался бой - жестокий и страшный в своей скоротечности. Слишком мало было Людей чтобы сдержать натиск нового Народа, черной лавой заполнившего улицы и площади города. Ворвались заляпанные кровью и гогочущие победители во дворец, выволокли прекрасную Мечту на середину площади, ослепили и надругались над ней.

И пошла Мечта, вытянув вперед правую руку с перебитыми пальцами, осмеянная и оплеванная, в разорванном, окровавленном платье, еле передвигая босые, исколотые в кровь ноги, грустно улыбаясь распухшими губами, смотря окровавленными, пустыми глазницами на хохочущий, норовящий попасть ей в лицо нечистотами Народ и пропала в зеленой грязи бездонного, заглушившего ее предсмертный вопль, лесного болота. И умирая, просила Мечта в последней своей молитве того Великого для которого не существует время, помочь Народу и вернуть ему разум.

Но не сделал этого Великий, а лишь отвернулся с отвращением от того, что сам когда-то создал.

И тогда пришел Он и вонзил посох в землю. И полетел с неба серыми хлопьями пепел и вечный сумрак окутал планету. И понеслись над ее обреченными просторами, холодящие душу, боевые крики и свист безжалостных воинов Армии Мертвых, приведенных Им. Запылали пожары и брызнула кровь. Огня и страдания было так много, что вместо воды, по руслам рек, как тысячелетия назад было предсказано в древнем пророчестве, текла, пузырясь и бурля, кипящая кровь, выплескивая через низкие берега белую, ядовитую пену. И, хохоча, поил из реки своего горячего, белого, боевого коня, с развивающейся длинной гривой, худощавый красавец-юноша, - бледный всадник по имени Смерть.
А высоко в небе, стояли сверкая латами, опершись руками на выпуклые прямоугольники щитов, гордые легионы Того Для Которого Не Существует Время. Сумрачно смотрели самые смелые в мире воины и их убеленные сединами, покрытые боевыми шрамами, мудрые командиры, вниз, на кровавую бойню, на лежащих с раскроенными черепами младенцев, на тщетно вздымающих к небу руки обезумевших от страдания и страха женщин, на медленно умирающих в страшных муках, извивающихся в кровавой грязи, перерубленными пополам червями, мужчин. Никто не собирался вмешиваться в битву. Никто не собирался спасать Народ.
А когда стихли, наконец, последние стоны -то воцарился Он. И ничего не осталось на планете - только Тьма и Ветер. И все забыли о Народе, как будто бы и не было его вовсе. Ибо нет под огромным и вечным небом более низкого и страшного греха, чем предательство

Про Щи

2010-08-09T15:02:00.000-07:00

Татьяна взглянула на лежащие перед ней на столе служебки простенькие, китайские, электронные часы с потрепанным ремешком. Было ровно без десяти одиннадцать утра по Москве, - а российская железная дорога, как всем известно, живет по московскому времени, внезависимости от того, где находятся ее работники, хоть в Северной Корее, а именно там, в тот ничем в общем-то особенным не примечательный, уже довольно прохладный осенний вечер* и ехали Татьяна с Евгением Васильевичем, на прицепном вагоне МоскваПхеньян.

Поезд шел среди неправдоподобно красивых, словно не настоящих, а вышитых на китайском шелке, Татьяна ни раз видела такие картины в УланБаторских магазинах, отвесных гор, то и дело с грохотом проносясь сквозь очень длинные, чуть ли не бесконечные тоннели. Нигде больше Татьяна не встречала так много тоннелей, как на пути из Хасана в Пхеньян. Но единственное, что в тот момент действительно интересовало Татьяну, так это большая кастрюля со свежесваренными щами, пожалуй, что самым любимым блюдом, не очень, надо сказать, прихотливого в еде, Евгения Васильевича.

А дело было в том, что ровно четверо суток назад Василич и Татьяна поругались. Из-за чего поругались, - поверьте мне, абсолютно не важно, из-за ерунды, из-за чего же еще люди ругаются. Вот правда результат этой, казалось бы, пустяковой ссоры был такой, какого, Татьяна, честно сказать, ну никак не предвидела. Василич вдруг оскорбился, правда не совсем понятно на что, так сильно, что перестал с Татьяной разговаривать и в добавок, опять-таки, не очень понятно почему, наверное, для того чтобы продемонстрировать полное освобождение от глупой, всепроникающей, приторно-сладкой, женской деспотии, перестал бриться и вскоре начал зарастать густой, очень раздражающей Татьяну, рыжей щетиной.

Первый день Татьяна злилась, на второй и третий - ей было смешно, а на четвертый, - она просто устала и, -должен же, в конце концов, в подобной ситуации из двоих кто-то быть умнее, - решила помирится.

Так что, в тот вечер, Татьяна забыв про свой знаменитый на всем участке темперамент, скромно сложив руки, тихо сидела в самом углу служебки, терпеливо дожидаясь Евгения, готовая лучезарно, не хуже любой силиконовой ГОЛЛИВУДСКОЙ красавицы, улыбнуться, при первом же его появлении. Об остальном Татьяна не очень волновалась. Что-то, наверное та самая знаменитая женская интуиция, подсказывало ей, что эти самые щи обязательно помирят ее с Женей.

А ее мужчина находился в это время совсем рядом, за стенкой, в двухместном спальном купе и тоже страдал. Василичу уже давно и очень сильно хотелось прекратить эту до идиотизма глупую, затянувшуюся ссору,

но всякий раз, как только он начинал серьезно задумываться о разговоре с Татьяной, вмешивалась мужская гордость, после чего Василич презрительно выпячивал нижнюю губу и гнал малодушные мысли прочь.

Пару раз, как обычно, ни к месту, пытался встрять недисциплинированный, предательский и, как всегда, непрошеный, внутренний голос. Вообще-то, внутренний голос общался с Василичем довольно часто, но употреблял при этом он почему-то всегда, лишь одно и тоже выражение, - "Ты чего, дурак, делаешь"? Реакция Василича тоже была на редкость одинакова: он кроил такую физиономию, что внутренний голос, всякий раз, осекался, давился концовкой фразы и испуганно проваливался куда-то в самую глубину мощного и жизнелюбивого Васильечева организма.

- Вернусь из рейса и застрелюсь, - совершенно без эмоций, чисто помужски, сурово подумал Василич лежа на спине и выставив в потолок мужественный, давно не бритый подбородок. Тут он представил себя, примеряющегося к старой, отцовской еще, двустволке и ему почему-то стало очень смешно.

Отсмеявшись вдоволь и откашлявшись, Василич сел, свесив кавалерийские ноги, вспомнил о Татьяне и опять посуровел.

Он резко, а Евгений Васильвич вообще был мужчина резковатый, повернул голову и посмотрел на большой, старый и, как все сделанное в СССР, немножко страшный, механический будильник. Звонок чего-нибудь более элегантного, сигнал наручных часов например, просто-напросто, за стуком колес не был бы слышен. Большие стрелки часов показывали ровно десять пятьдесят по Москве, - а российская железная дорога, как известно, везде, даже в Северной Корее, живет исключительно по московскому времени. Было пора.

Перед тем как открыть дверь, Василич взглянул на себя в зеркало. К этому моменту его щетина уже приобрела четкие признаки будущей бороды. Глаза Василича, по-волчьи колючие, глубоко спрятанные под мохнатыми рыжими бровями, выражали полное презрение ко всему человеческому роду в целом, а к женской его половине, во главе с ветреной, болтливой, неблагодарной, белобрысой Татьяной, в особенности. Василич довольно крякнул.

Какое-то время он ПО крутил в руках галстук и даже разок попытался его приладить, но галстук, пусть даже и дешевый, купленный в железнодорожном магазине и являющейся частью железнодорожной формы, в сочетании с физиономией веселого кроманьонца производил какое-то не совсем адекватное впечатление и Василич, без особого надо сказать сожаления, отбросил его в сторону.

Служебку наполнял запах щей; на столе, на тарелке, лежали несколько

аккуратно порезанных на четыре части соленых оryрцов; на другой тарелке, рядом, были ломтики, купленого пару дней назад в Слюдянке, слабосоленого, жирного байкальского омуля и крупные кольца репчатого лука; алюминиевый судок, одолженный до конца рейса в вагоне ресторане, был доверху заполнен острой капустой ким-чи, подаренной дружелюбными корейцами, а капуста эта, кстати говоря, была второй, сразу после соленых белых грибов со сметаной и луком, любимой закуской Евгения Васильевича. Под столом, замеченная наблюдательным Василичем, стояла, позвякивая о батарею, запотевшая, маленькая, пузатая бутылка Столичной, которая в течение последних трех часов охлаждалась в угольном кармане нерабочего тамбура. Василич сглотнул слюну.

- Здравствуй, Женя, - душевно, почти что пропела из-за стола, ослепительно улыбающаяся Татьяна. Затем женщина поднялась, посадила слегка упирающегося Василича на лучшее место, к окошку, и только что не поклонилась ему в пояс.

- Тебе, Женя, щец сразу налить, или после закусочки, - проворковала, возящаяся у мойки Татьяна.

Ответом ей было только гордое и суровое молчание, демонстративно уставившегося в окно, мужчины.

Татьяна, в общем-то, была готова к подобному повороту.

- Женя, ну, что ты в самом деле, - продолжала она все также ласково, пытаясь в этот раз воздействовать больше на разум Василича, нежели чем на его инстинкты, - ну, взрослые же люди. Ну, было, прошло. Ну покушай щец, Жень.

Ни один мускул не дрогнул на мужественном лице Евгения Ваильевича, только нижняя ryба оттопырилась еще больше, выражая наивысшую степень презрения и колючие Васильечевы глаза, по той же самой причине, свелись к переносице. Он посмотрел на напарницу, уничижающе. Попытался выразить свое презрение еще больше, но не смог этого сделать, потому что нижняя его ryба дальше уже не выпячивалась, поэтому Василич просто молча отвернулся и опять уставился в окно.

- Ты, жрать, итить твою медь, будешь или нет? - поинтересовалась Татьяна еще более сахарным голосом, после некоторой паузы.

Не было ответа от Василича. Никакого. Ну разве что мужественный подбородок его приподнялся еще чуть-чуть более гордо.

В купе какое-то время стояла тишина, но не долго.

Решительная, как всегда, Татьяна, не говоря больше ни слова, взяла щи, боком, придерживая дверь на тугой пружине, протиснулась в тамбур, там

что-то грохнуло и через секунду, изогнувшись огненной, золотистой змеей, перед лицом Василича пролетело и навсегда исчезло в холодных северокорейских сумерках, наваристое содержимое кастрюли.

Евгений Васильевич сидел молча, подперев щеку рукой, и внимательно смотрел на прилипший к стеклу, прямо напротив его лица, разваренный капустный лист. Локомотив загудел, готовясь войти в очередной тоннель, прибавил ходу и лист, медленно вращаясь, пополз по диагонали в нижний угол окна оставляя за собой жирный, бульонный след, задержался там на секунду и упал под колеса поезда, на холодную и каменистую, тогда еще дружественную нам, северо-корейскую землю. Татьяна стояла в служе б ке, уперев руку в правое бедро и злобно и вопросительно смотрела на Василича. Василич посидел еще какое-то время в той же позе, поднялся, наконец, и, боком, протиснулся мимо смотрящей на него исподлобья Татьяны к выходу. Там он оперся руками о створки двери и медленно обернулся. В мужественных глазах хозяйственного Василича стояли скупые, хотя и довольно крупные слезы.

- Дура, ты, Танька ... Ща-то в чем виновата? .. Эх ... 3авари чайку, что ли, - сказал мужчина первую за четыре дня ссоры фразу, махнул рукой и пошел бриться.

Права была Татьяна: те щи действительно помирили ее с Евгением.

*Разница между Москвой и Пхеньяном - (+) 6 часов.

Ефим и педесраты

2010-08-07T13:58:00.000-07:00

Проводник Ефим был родом из Брянской области, из того самого места где сходятся границы Белоруссии, России и Украины. Я не знаю как другие люди из того района, но Ефим говорил на какой-то странной смеси всех трех братских языков, периодически разбавляя свою речь вообще непонятными, неизменившимися, по всей вероятности, с былинных времен Киевской Руси, выражениями. Так, скажем, вместо "похудеть", Ефим говорил "потонеть". Холодец он всегда называл застугой, а местоимение "он", Ефим произносил и вовсе по-пижонски, с каким-то французским акцентом - "йон". "А где йон? - спрашивал он, например, меня о моем напарнике.

Над Ефимом конечно смеялись, но не очень. Во-первых, несмотря на свою внешнюю дремучесть, человек он был очень добродушный и отзывчивый, так что обижать его без причины конечно же никому не хотелось, а во-вторых, если смех становился уж очень назойливым, Ефим, бывало, думая о чем-то своем и конечно же совершенно случайно, клал, невзначай, на стол один из своих кулаков, по форме и размеру очень напоминающий довольно крупный заварной чайник и смех как-то сам собой, практически сразу, переходил в уважительный кашель, а потом и вообще пропадал, - ненадолго правда, а до следующей Ефимовой фразы.

Ефим, по какой-то причине, упорно продолжал называть мужскую половину представителей сексуальных меньшинств - педесратами. Ему искренне пытались помочь, предлагая простые, короткие и легко запоминающиеся названия, прозвища и аббревиатуры, обозначающие это около-физиологическое явление, но все без толку. Всякий раз, когда надо было употребить этот непонятный, зарубежный термин, Ефим, ко всеобщему удовольствию, краснел, прочищал горло и произносил, смущенно смотря на неблагодарную, готовую взорваться лошадиным смехом, аудиторию, - "Ну, они эти...знаете...как их там...педесраты".

А педесраты на нашем участке*, что там греха таить, были. И хотя в те далекие годы, в отличии от нашего прогрессивного и в высшей мере либерального времени, быть педесратом было ни то что не престижно, но зачастую даже и не вполне безопасно, относились к ним на участке в общем-то беззлобно, - с чувством юмора, что ли.

И надо же было такому случиться, что глубокую душевную драму, пережил незатронутый пороками современной цивилизации Ефим, именно на этой, чуждой и совершено непонятной для его прямой крестьянской натуры, педесратовской почве.

День за окном был спокойный, - туманный и непредвещавший никаких, в особенности драматических, сюрпризов. Ефим, хмурясь и пригибаясь под низкими, для него, дверными притолоками, возвращался из штабного вагона. Молодые парни, уважительно косясь на баскетбольный рост Ефима, быстро вжимались в стены, давая ему проход; одна бабушка, завидев приближающегося Ефима, схватила в охапку зазевавшуюся внучку и, на всякий случай перекрестившись, захлопнула дверь купе; какой-то, куривший в неположенном месте пассажир, увидев Ефима, подавился дымом и минут пять не мог откашляться. В общем все было как обычно.

Но звезды видимо расположились как-то не совсем удачно для Ефима, потому что где-то посередине состава, ему вдруг неожиданно и очень сильно прихватило живот. Ефим в несколько, не очень грациозных, прыжков подлетел к ближайшему туалету и, забыв про свою природную застенчивость, что, в общем-то, в данной ситуации более чем понятно, со всей силы забарабанил в дверь, зажатыми в гиреобразном кулаке, вагонными ключами**. За дверью была гробовая тишина.

Надо сказать, что в те далекие времена, проводники довольно часто закрывали первый, ближайший к служебному купе туалет и пользовались им сами, не пуская туда пассажиров. Так что действия близкого к панике, стоящего на пороге экологической катастрофы, Ефима были вполне понятны: если туалет закрыт, а изнутри никто не отвечает, значит там никого нет. Безупречная казалось бы с логической точки зрения цепочка.

Побледневший, с выступившими на смуглом лбу крупными горошинами липкого, ледяного пота, Ефим что-то объяснил, непонятно откуда появившейся и очень бестолковой дамочке, по поводу багажа, подождал пока за ней закроется дверь в тамбур и отперев, трясущимися в руке ключами, замок, стремительно вступил в узкое и спасительное помещение туалета.
И тут снова, в который уже раз за это неказистое утро, сыграла судьба с Ефимом очередную недобрую шутку. Как оказалось, проводниками на этом вагоне ехали никто иные как два известных всему участку педесрата: Кузя и Жозеф, с ударением на последний слог. Кузя был повыше и поизящней, а Жозеф - поэлегантнее и поэластичней.

Что конкретно увидел Ефим - неизвестно. Но то ли там Кузя Жозефа вовсю на последний слог ударял, то ли что-нибудь еще более драматичное разыгралось за непрочной дверью ближайшего к служебному купе туалета, но после всего увиденного, случилось с богатырем Ефимом что-то типа катонического ступора.

Вернувшись на свой вагон, Ефим перестал есть, разговаривать и сидел не меняя позы в углу служебного купе, смотря, ничего невыражающими глазами, на зеленую лампочку контроля нагрева букс, абсолютно не реагируя на вопросы зареванной жены Алены, которая была его напарницей. Только к вечеру, когда в Ефима каким-то чудом удалось залить полстакана водки, он вздохнул полной грудью и начал потихонечку приходить в себя.

Никогда, никому не говорил Ефим, что он увидел за той дверью. И один лишь раз, на дне рождения начальника поезда Коли Беляева, проговорился Ефим, что Жозеф, который в тот момент находился пониже, посмотрел на него снизу вверх своими теплыми, маслинными глазами, подмигнул и сказал, томно растягивая гласные, - А мы тут немножко хулиганим.

- Ну, а как же с туалетом? Дошел? - спросил тогда Ефима какой-то не в меру любопытный собеседник.

- Нет, - просто ответил Ефим и добавил после некоторого раздумья, - "ушло куда-то".

Но это все давно было. Народ тогда был ничего непонимающий и глупый. Слава богу, мы с вами живем в современном мире и я больше чем уверен, что теперь, даже в далекой Ефимовой деревне, где-нибудь позади полуразрушенного колхозного коровника, проводят педесраты гордые парады, олицетворяя своими нестройными, артистичными шеренгами светлое будущее, так неожиданно свалившееся на наши головы.

* Вагонный Участок

** Вагонными ключами можно открывать двери купе и так называемые "карманы" (отсеки) для угля, в тамбуре.

Про ПЭМа Витю

2010-08-03T14:17:00.000-07:00

"Молодой человек, а у вас там мужчина пролетел", - бойко отрапортовала интеллигентного вида старушка, повернулась к титану и, сосредоточенно думая о чем-то своем, стала набирать крутой, бурлящий кипяток. Сашка вздохнул и с сожалением захлопнул книгу. За два с половиной года работы он успел привыкнуть к странностям пассажиров и поэтому, как обычно в таких случаях, слова бабушки особого впечатления на него не имели. Однако, в этот раз парень все-таки быстро поднялся и пошел в тамбур, проверить. Чем черт не шутит. Всякое он уже успел повидать за свое недолгое, в общем-то, время работы на железной дороге, но что-что, а мужчины пролетали параллельно составу далеко не каждый день. Сашка, зевнув, открыл боковую дверь, выглянул, держась за поручни, и, конечно же, ничего интересного, кроме хоть и зеленой, но все равно нагоняющей на него тоску июльской тундры, не увидел. Поезд в этих местах, независимо от времени года, почему-то всегда шел очень медленно, то и дело останавливаясь на светофорах, вот и сейчас состав тоже еле плелся, усиливая состояние общей, как сейчас сказали бы, депрессии.
Для очистки совести, Сашка выглянул с противоположной стороны и на секунду замер открыв рот. Уже довольно далеко, примерно напротив третьего с хвоста вагона, лежало на земле довольно большое, черное пятно, не совсем определенной формы. Пятно шевельнулось, встало во весь рост, махнуло Сашке, как будто отдавая пионерский салют, рукой, сделало несколько лихих, замысловатых пируэтов, очень напоминающих, никогда еще не виданный в то время Сашкой, задорный ирландский танец и со всего размаху опустилось на зад, широко раскинув длинные ноги.
Сашка хотел выругаться позабористее, но вместо этого у него из горла вышел кокой-то хрип, он побледнел и вдруг, неожиданно для самого себя, первый раз в жизни, быстро и размашисто перекрестился, плавно опуская левой рукой ручку стоп-крана.

Уже через пятнадцать минут, блаженно кутаясь в одеяло и держа двумя руками стакан с горячим, крепким чаем, черное пятно, оказавшееся в дугу пьяным поездным электромехаником Витей, рассказывало, смакуя подробности и порой, из скромности, опуская вниз глаза, недолгую, но героическую историю своего полета.
А история Вити была проста и банальна, как сама жизнь: Витя хотел произвести впечатление на милую и скромную молодую блондинку с родинкой на подбородке. Увидел он девушку совершенно случайно, по пути в вагон-ресторан за очередным пивом.

я сразу хочу оговориться, что несмотря на довольно раннее время, а было тогда около десяти часов, Витя с утра не пил. Он вообще не имел этой мерзкой, плебейской привычки. Как настоящий аристократ духа, Витя не прекращал пить с вечера.

Девушка сидела у открытого окна девятого купе шестого вагона. Легкий тундринский ветерок трепал сдвинутую в угол жеванную занавеску и нежно ласкал перманентные и крашенные, по всей видимости, локоны красавицы. Помимо роковой, для Виктора по крайней мере, блондинки в купе были еще две молодые, ее примерно возраста девушки и одна женщина постарше, может-быть чья-то мать, а может-быть просто попутчица. Женщины безмятежно пили чай: на столе стояло три стакана в подстаканниках и лежал надкусанный, очень популярный в те годы, батончик сникерса. На беду проходящего мимо Виктора блондинка засмеялась.
Этот смех, беззаботный и искренний, имел довольно неожиданный эффект на, и так уже не очень уверенно державшегося на ногах, Виктора. Подобное действие могла бы оказать только остро-отточенная пика горячего испанского матодора, со всего размаха вонзенная в филейную часть, выпущенного на арену быка. Виктор резко остановился, выкатил глаза, ноздри его, на миг, широко раздулись, в мозгу произошла какая-то сложная химическая реакция и мужчина влюбился.
Кто-нибудь другой в этой ситуации может и растерялся бы, но только не Виктор. Дело в том, что Виктор был родом с востока рязанской области, а как всем известно, уж кто-кто, а восточно-рязанский мужчина всегда найдет самый прямой путь к сердцу любой женщины. У них там это искусство от отца к сыну передается, ни то с середины пятнадцатого, ни то аж с конца четырнадцатого века, вместе с секретом варения местного самогона. Поэтому Виктор лишь усмехнулся небрежно, быстро зашел в туалет и, не раздумывая долго, вылез в окно, головой вперед.
Затем, с неимоверной ловкостью, которая может быть рождена только великой силой светлой любви и двумя с половиной литрами, бродящей в крови смеси из не очень качественного и откровенно поганого алкоголя, пробрался к соседнему девятому купе и влез туда через открытое окно, с размаху бухнувшись, не очень идеальными с гигиенической точки зрения, побывавшими в разных переделках рабочими башмаками, на середину стола.

Женщины сидели прижавшись к стенкам купе, крепко держа в руках чудом спасенные стаканы. Недоеденный сникерс бесследно растворился под одним из башмаков Виктора. Ни говоря ни слова, смотря строго перед собой, Виктор спрыгнул со стола, - сделал он это по всей видимости, не очень ловко, потому что одна из девушек взвизгнула и испуганно поджала ноги, - и прямо, насколько мог, вышел в коридор. Затем он, видимо руководствуясь одну ему понятным восточно-рязанским инстинктом, для того чтобы еще более усилить произведенный эффект, зашел в туалет и, с завидной педантичностью, повторил процедуру. Отважный Витя, вне всякого сомнения, сделал бы это и в третий раз, но заземленные, непонимающие всех тонкостей мятежно-мечущейся флибустьерской мужской души коварные представительницы женского пола закрыли окно .~ о чем-то возмущенно переговариваясь и периодически всплескивая-руками предательски скрылись в направлении вагона-ресторана.

Витя остался один наедине со стихией. Он неистово шарил правой рукой по обшивке поезда пытаясь найти хоть какую-то точку опоры, что самое интересное, действительно нашел что-то за что можно было зацепится и какое-то время провисел распятым, по-паучьи раскинув как-будто по волшебству вытянувшиеся и без того длинные руки и ноги, между туалетом и девятым купе, храбро, по-пиратски, плюя в лицо окружающей его со всех сторон опасности.
Но тихий батан Ньютон, как это, к сожалению, часто бывает в жизни, оказался сильнее разудалого храбреца Вити. Подчиняясь, видимо тому самому идиотскому закону тяготения, втиснутая в узкие пижонские джинсы, Витина пятая точка стала заметно перевешивать. Вскоре он вообще весь как-то осел, потом растекся и через несколько секунд, подчиняясь другому, не менее идиотскому закону того же самого батана, распластанное тело флибустьера, сохраняя, в течение очень правда короткого промежутка времени, равномерное прямолинейное движение, промелькнуло мимо окна восьмого купе, откуда, ко всеобщей радости, оно, собственно, и было замечено бдительной бабушкой. В тот момент, по ее словам, Витя, откровенно говоря, не очень был похож на отважного покорителя морей, он скорее выглядел как внезапно потерявший управление, выпучивший глаза, что-то отчаянно кричащий широко открытым и перекошенным ртом, идущий на таран Карлосон.
Тело флибустьера, опять таки пятой точкой, легко, как бы вскользь, коснулось сурового северного грунта и, как ловко брошенный камень по глади пруда, запрыгало между путями. По всеобщему мнению, от переломов и других сколь-либо серьезных травм, - а Витя, надо сказать отделался только синяками, а точнее говоря всего лишь одним синяком, начинался, правда, этот синяк сразу над щиколоткой, а заканчивался у плеча, охватывая всю левую часть Витиного тела, включая руку, - Виктора спасла только скотская, очень близкая к смертельной, степень опьянения. Но это не значит, что Витя вообще не пострадал. Когда чудотворящий пивоводочно-дешево-портвейный наркоз все таки начал потихоньку отпускать могучее Вити но тело, выяснилось, что без посторонней помощи поверженный флибустьер мог добраться от своего купе, разве,ЧТО только до туалета, да и то с парой обязательных остановок.
Весь остаток рейса Витя провел безвылазно в своем купе, подкармливаемый сердобольными пассажирками и проводницами, с увлечением читая Севастопольские Рассказы великого Льва Николаевича Толстого, одолженные у бывшей библиотекарши Тани из подмосковного Загорска, которую сумасшедшие, злые и веселые девяностые выхватили из тихого и уютного читального зала, закружили вихрем в бешеной сатанинской пляске, да и забросили проводницей на 180й Воркутинский поезд, в бригаду полу-легендарного Вани Бабарина.
И хотя это конечно выглядит несколько странно, потому что, казалось бы, о суровую около-воркутинскую землю ударился он совсем другим местом, но после того падения совершенно неожиданная метаморфоза приключилась в бедовой голове Виктора: он стал, вдруг, рассудителен и спокоен, пить, за исключением Нового Года и еще одного-двух праздников, бросил абсолютно, засел за книги, где-то через год поступил в МИИТ на заочное отделение, а еще месяцев через шесть женился на проводнице Тане из, ставшего к тому времени Сергеевым Посадом, Загорска. Там они, кстати, и живут счастливо до сих пор с двумя уже довольно большими сыновьями и страшным сиамским котом Тимофеем.
И еще одно, непонятное для нас, простых смертных, мистическое явление случилось на 180м поезде, в бригаде полу-легендарного Вани Бабарина, в тот памятный рейс. Все, внезапно оставшиеся без профессионального, поотцовски, почти что, заботливого Витиного присмотра электроприборы, вдруг неожиданно вообще перестали ломаться, а безнадежный, наполовину разобранный накануне, неугомонными, когда-то, витиными руками старый кондиционер вагона-ресторана вдруг удивленно хрякнул, вычихнув откуда-то изрядное количество едкой пыли, включился сам-собой, без каких-либо проблем проработал до конца рейса и с тех пор, вообще, помоему, никогда не ломался

Яшка!... Николашка!... Парашка!

2010-07-03T10:32:00.000-07:00

Уже больше сорока минут, периодически кусая губы, чтобы не рассмеяться раньше времени, Володька лежал в засаде на толстенном суку старой, разросшейся яблони. Его левый локоть и правое колено были ободраны в кровь и сильно, особенно колено, зудели. Левая, подтянутая под живот нога затекла так, что, уже минут двадцать, как он вообще перестал ее чувствовать. Семилетний Владимир лежал затаив дыхание, чтобы ничем не выдать свое присутствие противно и глупо воркующим внизу парню и девушке. Они пришли минут десять назад и только что встали с расстеленного на земле пиджака парня.
Сверху, сквозь густую зеленую листву, открывался вид на старый, поросший с трех сторон кустарником, кое-где подернутый ряской и кажущейся абсолютно черным, пруд с редкими лилиями, белую, как мука, пыльную ленту дороги и огромное, насколько хватало глаз, колышущееся на ветру пшеничное море за плотиной. Но красота природы, пейзаж и все эти прочие сопливые девчачьи глупости не могли притупить здоровый, мужской охотничий инстинкт, не по годам энергичного и азартного Владимира. Его разум, все его внутренние силы были сконцентрированны на одной, четко определенной цели. Как хладнокровный тигр, он выбирал единственно верный момент для рокового прыжка. Владимир ждал. И, как всякий выросший в семье охотников, Володька очень хорошо умел это делать.
А началось все часа полтора назад когда, во время обеда, Володька случайно подслушал, что его молодой, только что вернувшийся со службы двоюродный брат Николай должен был встретится под этой самой яблоней, что сразу за лахмотовской усадьбой, со своей девушкой Людой, из соседней деревни Мисиново. Вот только время встречи Володька четко разобрать не смог, - чавкал, видимо, в этот момент слишком громко, - отчего теперь и страдал.

Услышав эту новость, Володька улыбнулся широко и не слишком добро. Мысль осенила кудрявую Володькину голову неожиданно и ярко,- как разорвавшаяся шаровая молния. Володька отставил в сторону едва начатую кружку с молоком и меньше чем через полчаса, чтобы упаси бог не пропустить свидание, уже качался в засаде, со всех сторон ласково обдуваемый теплым июльским ветром.
План ребенка был прост и коварен: дождаться пока Николай полезет целоваться, спрыгнуть вниз, обязательно так неожиданно чтобы Колька с Людкой обалдели, спеть, кривляясь, заранее заготовленный куплет, - Коля, Коля, Николай, милый Николашка, ты меня не обмани, как Парашку Яшка, - станцевать, насколько хватит времени, замысловатый обезьяний танец, увернуться от пинка старшего брата и визжа и улюлюкая от счастья, сигануть как можно быстрее за плотину и потом до конца дня прятаться там от праведного, но бессильного николаева гнева в густой и высокой, в Володькин рост, пшенице.
Парочка внизу, вызывая вполне понятное Володькино раздражение, невыносимо долго и очень серьезно рассуждала о какой-то непередаваемо бессмысленной ерунде, причем Людмила, без всякой видимой на то причины, через каждое слово заливисто смеялась, раздражая Володьку еще больше. Наконец ребенок дождался момента когда Николай в конце концов кончил трепаться, взял Людмилу за плечи, провел тыльной стороной ладони по румяной щеке улыбающейся и выжидающе смотрящей на него подруги и немножко приподнял ее лицо за подбородок. Девушка встала на цыпочки, чуть закинула назад голову и, - тьфу ты Господи, смотреть противно, - слегка приоткрыла рот. Володьку откровенно начало подташнивать от всех этих совсем немужских телячьих нежностей, но тем не менее он продолжал смотреть с любопытством. Девушка закрыла глаза, а глаза Николая, наоборот, открылись широко и, с Володькиной точки зрения, стали какими-то слезливо-коровьими. Володька на долю секунды в восторге зажмурился, явственно представив на миг, какую именно рожу он скорчит сегодня вечером когда будет передразнивать старшего брата и на сердце у него потеплело еще больше.
Через секунду, Володька подтянул, уже не очень заботясь о тишине, вторую ногу под живот и стал походить на готового к прыжку довольно крупного, несколько потрепанного и кудрявого кота. Затем он спружинился, ловко приподнялся на всех четырех конечностях упираясь в толстый сук ладонями и обутыми в кеды ступнями и, непередаваемо счастливый, набрал полную грудь воздуха, чтобы, визжа индейцем, обрушиться на ничего неподозревающих, мирно воркующих внизу голубков. Но не суждено было этого сделать Володьке. В самый неподходящий для парня момент старый сук вдруг негромко и сухо треснул и вокруг изумленного, намертво вцепившегося в кусок дерева Владимира, быстро сменяя друг друга, замелькали ветки, яблоки, трава и небо.
"Яшка!... Николашка!... Парашка!" - выкрикнул ребенок откуда-то из под почти полностью закрывающего его яблоневого сука, встал с земли и размазывая по лицу, ободранными и грязными от древесной коры и влажной, жирной почвы, охотничьими кулаками, слезы, всхлипывая и горестно наклонив вниз голову, медленно поплелся по направлению к деревне, то и дело подтягивая разорванные, на совсем неподходящем месте, и постоянно сползающие тренировочные штаны.

Надо сказать, что володькин хитроумный план все-таки сработал, хотя и всего, где-то, примерно, на одну лишь пятую: Людмила с Николаем действительно обалдели.

Dowling College

2010-06-02T05:46:00.000-07:00

Dowling College.

Сам колледж - так себе, но место очень красивое. Эта территория когда-то Вандербилдам принадлежала (помните, Элочка-Людоедка состязалась в свое время с проклятой Вандербилдихой). Oплата обучения в магистратуре (Master's Degree), если кому интересно - 805 долларов за "кредит". Это 28 980 долларов за полный курс, двенадцать предметов (36 "кредитов").

Не пойман — не вор!

2010-05-23T14:19:00.000-07:00

Я и сам уже начинаю сомневаться, что все это когда-то было на самом деле. Привиделось мне мое детство, что ли.

Я помню, например, как в деревне, наша семья ела первое из одного большого, стоящего посередине стола чугуна. Черпали поочереди и, чтобы не накапать на скатерть, под ложки подставляли большие куски черного хлеба. Хлеб постепенно пропитывался бульоном и становился очень вкусным.

Ели, конечно, и из обычных тарелок. Залетит, бывало, в такую тарелку муха, выловишь ее из щей, выкинешь, да и ешь себе дальше. Если в один из таких моментов, кто-либо из многочисленных привезенных на каникулы городских детей начинал смотреть на тетю Нюру, бабушкину старшую сестру и хозяйку дома, особенно пристально, та пожимала плечами и отвечала довольно философски, - “Ну, что поделать, сынок (или дочка), ей тоже хоцца”.

Заразиться не боялись. Люди в те времена были простые, мудреных названий заграничных заболеваний не знали и наверное поэтому, болели гораздо реже.

Мухи в деревне – это отдельная история. Сказать, что их было много - ничего не сказать. Время от времени, Тетя Нюра повязывала два платка так, что один покрывал волосы, а второй закрывал рот и нос, брала баллончик дихлофоса с изображением лежащей кверху лапами дохлой мухи и начинала морить. Не знаю почему, я так думаю, что просто из ненависти к мухам, тетя Нюра расходовала так много дихлофоса, что в комнатах стоял какой-то белесый туман. Выметали мух потом целыми совками и дня три можно было жить относительно спокойно.

В дни когда морили мух, горячее почему-то не готовили и все обедали на крыльце. Основным блюдом всегда была окрошка, которую я в раннем детстве, по малолетству и скудоумию, терпеть не мог. Почему не было горячего я не понимаю, потому что использовавшиеся для приготовления пищи керогаз и две керосинки находились не в доме, а в саду, в специальном строеньице, которое называлось шалашкой.

Над обеденным столом, в углу, был большой иконостас с четырьмя иконами. Три иконы были в окладах и одна, самая красивая, с Ильей Пророком, без. Старенькая бабушка, мы так называли прабабушку, бывало говорила мне, - “Смотри, сынок, веди себя хорошо, а то боженька камушком в лоб кинет”. Косился я на верхнюю левую икону: из-за оклада было видно только лицо боженьки, сильно напоминающее мне лицо самой прабабушки, и три крепко сжатых пальца. Так и казалось мне, что держит боженька в руке кусок гальки, примерно такой, какой у нас была посыпана дорожка перед домом. Ежился я и старался, находясь в комнате, вести себя прилично. Уж, больно не хотелось камушком в лоб получить. Оттуда, из-под потолка, боженька уж точно бы не промахнулся.

Однажды, погожим летним днем, в обеденное время, лет этак за пятнадцать до моего рождения, зашла в наш дом соседка, тетя Арина. Поздоровалась она со всеми, от обеда из скромности отказалась и теребя в руке край покрывающего плечи платка, взглянула на дядю Сережу, тети Нюриного младшего брата. После этого женщина вздохнула тихонько и начала говорить немного повернув голову в сторону и грустно смотря куда-то в напралении печки. Говорила она негромко, нехотя и как бы даже оправдываясь. Дело в том, что тетя Арина была женщина очень добрая и как-то, совсем не по деревенски, не могла и не любила ругаться.

Как оказалось, накануне залезли к ней в сад местные ребятишки, клубнику воровать. Из всей ватаги опознать удалось только малолетнего дяди Сережиного сына, Володьку, который увидев, выскочившую из избы заспанную и немного ошалевшую тетю Арину, удирать никуда не стал и не ушел с грядок пока не наполнил целый бидон.

Клубники, кстати сказать, доброй тете Арине было совсем не жалко. Бог с ней, с клубникой с этой. Обидно было другое. Уж больно нагло вел себя малолетний Соколов. И где он только в свои семь лет слов таких поганых умудрился набраться.

Собственно и пришла-то тетя Арина затем, чтобы потихоньку, на ушко, сказать соседу какие именно выражения употреблял прошлой ночью его, топчущийся в потемках по клубничным грядкам, сын.

Нужно отметить, что несмотря на то, что о значении большинства произнесенных им слов маленький Володя Соколов мог только догадываться, да и то скорее всего неправильно, употреблял он их очень даже к месту.

Закончила тетя Арина свой рассказ, вздохнула, посмотрела на дядю Сережу, потом на сидящего у окна кудрявого, похожего на маленького ангелочка Володьку, ей, как обычно, стало очень жалко ребенка и женщина совсем засмущалась.

В это время маленький Володя, мой будущий двоюродный дядя, облокотился о подоконник, слегка, явно копируя кого-то из взрослых, закинул ногу на ногу, посмотрел на тетю Арину и сказал очень спокойно,

- А ш чего ты взяла, што это был я?
-Тетя Арина даже немножко опешила от такого вопроса, - Ну, как же, сынок,- сказала она стараясь улыбаться, - мы же с тобой разговаривали.
- Нет, ты мне шкажи, ты меня там поймала? - продолжал шепелявый в те годы дядя Володя.
- Нет, сынок, не поймала.
- Нет, ты мне шкажи, ты меня за руку шхватила? - не унимался ребенок.
- Нет, не схватила.
- А, не пойман - не вор, - Владимир отвернулся и степенно потянулся за ложкой.

Тут, невмешивавшийся до этого в разговор дядя Сережа, взял своими крепкими как дерево пальцами, большое Володькино ухо и скрутил его так, что всю дорогу от стола до двери парню пришлось идти на цыпочках. Вывел, провоевавший всю войну в пехоте, дядя Сережа сына в сени и очень доходчиво там ему объяснил, что такое врать, что такое не уважать старших и главное, что такое умничать. Не любили у нас в деревне “шибко вумных” и правильно делали. Все беды от них, дармоедов.

Манток-Поинт. Маяк.

2010-05-17T14:45:00.000-07:00

Манток-Поинт (Montauk Point) - маяк. Построен в 1792 году. Самый старый маяк в штате Нью-Йорк.

The Wall

2010-04-28T10:50:00.000-07:00

In the year of 2025, the situation on the border became unbearable. The illegals crossed the Rio Grande by thousands. They came by whole families: men, women, little children. They forded the river, crossed it on ramshackle rafts, walked through the wilderness. Bitten by bloodthirsty coyotes and whitened by the merciless desert sun, the skulls of their unlucky comrades were their only landmarks. The illegals looked at the bones, but courageously continued their way. These people were leaving their once great, and now humiliated country. They were leaving their motherland, their memories, and their whole lives behind. The people headed to a place where they would always be treated like dirt by puffed-up, pig-brained rich bastards. Everybody knew it, but, nevertheless, continued their journey. After the recently-finished civil war, working for a rich neighbor had become the only source of income. The illegals marched one by one, tiredly staggering, and looking at a wall. Its construction would be finished soon, and it would close the border. The Mexican government finally got something right. Who knows, maybe then, it would be possible to keep Americans away?

The End of the World

2010-04-12T15:01:00.000-07:00

     One event followed the other with kaleidoscopic speed...
    On August 3rd, 2010, a seventy-three-year-old Palestinian goatherd named Ahmed Wazir found a strange, rusty object in the bushes, and hit it with his cane. The object, which turned to be an old, Soviet-made Katyusha rocket, blasted off and exploded within an Israeli territory ripping off a head of a favorite teddy bear of three-year-old Abram Moskovskiy causing the child to cry. The government of Israel could not allow anybody to upset its citizens so badly, and, as a pure prophylactic measure, burned two Palestinian villages with napalm. Iran and Syria, fulfilling their secret obligations under the Damascus Treaty, attacked Israel, and soon the united Muslim army was entering Tel Aviv, overcoming a fierce resistance. The United States, the biggest friend of the only Middle Eastern democracy, was governed by a young president who decided not to interfere for a change. After a brief consideration, Israel deployed ten of her two hundred and fifty nuclear warheads. As a result, Tehran, Mashhad, and Tabriz were destroyed, and Syria ceased to exist. A thousand and nine missiles with bacteriological warheads launched by fanatically brave but not particularly bright Iranian soldiers missed Israel, and blasted almost precisely in the middle of the Mediterranean, killing everything and turning its waters into a yellowish, poisonous kissel. A strange disease, the symptoms of which slightly resembled but were much deadlier than the ones of bubonic plague, started in Greece and Italy, and with an awful speed began spreading to the North and East of the continent, causing death and panic. Turkey, Jordan, and Egypt entered the war on the side of Iran. Russia, which had hoped to maintain neutrality, had to declare total mobilization to protect her Southern borders. The Jewish lobby reminded the US president who were the real masters of the country, and the United States declared a war on the anti-Israel coalition. There had already been 11,534,000 confirmed deaths by that time.

    John O'Brien, a proud American and lifelong sanitation truck driver, was sitting in front of his shabby TV-set, petrified. The gentleman's lower jaw hanged down limply, and warm all-American Coors was steadily leaking out of a tilted can on his all-American Levi's jeans. A poor human brain simply was not able to comprehend this information. A pretty news lady had just declared that the 2010 world series were canceled due to something in Europe. It was the end of the world.

End of the world (books):

Колька

2010-04-09T05:19:00.000-07:00

Колька - сторожевой кот.

Кит

2010-04-07T12:57:00.000-07:00

Кита выбросило на городской пляж в East Hampton'е

Народ на кита смотреть идет.

East Hampton (books)

Let your Aide Sleep

2010-04-06T06:13:00.000-07:00

If, while waiting at a crossroad for a green light, you have ever had enough time not only to fall asleep but also to have a dream, you, probably, know a real meaning of a most common expression I want to sleep. Maria Guerra wanted to sleep very badly... and that night was in no way different from any of forty-eight others she had already spent at that house...
Maria, her arms habitually crossed under a very impressive bust, was standing in her nightgown, gently swaying back and forth like a very tired ghost in a yellow circle formed by a soft light of an antique chandelier. Being afraid to fall asleep, Maria kept her big eyes wide open, which gave her face a comic doll-like expression. There was, definitely, something in her that attracted males much stronger than trivial prettiness. This woman was the embodiment of kindness and domesticity. Looking at her smiling, you could physically feel a pleasant odor of freshly starched clothes, baked cookies, and a Russian borstch.

Maria was facing a bed, which, like everything else in that house, was big, old, and corpulent. In the middle of it, under a thick quilted blanket, was something that could be easily confused with a last century Hollowing decoration found in a local dump. This something was Maria's patrona, Miss Medina, whose biggest life achievement was the fact that she managed to preserve her cherry intact till a most respectful age of ninety-seven. One of Medina's legs ( and it should be said that her legs were so skinny and crooked that had become a main cause of the vomiting reflex among young male (and occasionally female) sun-bathers at a number of East Long Island beaches during the summer season of 1929) was coquettishly freed from under the blanket. The following decades, obviously, did not add any extra attractiveness to this extraordinary piece of a human anatomy. Her face looked out from a narrow embrasure formed between two enormous downy pillows in yellowish cases and a blanket pulled up to her fairly hairy chin. Two never blinking snake eyes full of deep contempt and hatred glistered at Maria.

- "Thirsty!"

- “But Miss Medina, there is still plenty of water in your glass”, Maria said kindly. She attempted to smile, but yawned instead.

- “It is warm like a dead monkey's pee!” Miss Medina shouted out a not quite comprehensible phrase, from a biological point of view, and stared at her aide with insolence and disgust, “How about that?”

Maria sighed, and obediently staggered her way through an unlighted house to a reefer to get some ice.
During this procedure, the deadly-tired woman yawned at least eleven times, stumbled upon various objects nine times, and lost her right sleeper somewhere between a corridor and Miss Medina's room.

A few minutes later, in her little bedroom, Maria passionately embraced a pillow, and in a matter of seconds a salty ocean breeze pleasantly blew all over her carelessly smiling face, gracious sun rays gently touched her tanned skin, and golden sand of her beautiful and faraway country warmed a tired body. A little white boat under a triangular sail was heading towards a shore... “Hungry! Hungry!” - came from the patrona's bedroom, and a little boat disappeared. In a minute Maria was standing by Miss Medina's bedside again.

- "Hungry!"

- “Miss Medina, but it is a quarter to three in the morning”, Maria said, swinging from side to side, but her voice was as polite as always.

- “Peanut butter jelly! Now!” A pair of snake eyes looked at Maria mockingly and superciliously. “How about that?”

Maria bowed her head, and unsteadily drudged to the kitchen. Miss Medina observed a reeling walk and hunched back of her aide with a visible pleasure. Bright colors returned to old lady's otherwise permanently greenish cheeks, and she, reveling in her glorious victory, could not help but explosively release a quite considerable amount of gasses. After that, Miss Medina's throat produced a most strange croaking sound, which, in her performance, was a substitution for a human laugh. During the next five minutes, till Maria's return, the old lady was smiling triumphantly, displaying in the process her perfectly preserved white, horse-like teeth.

“I don't feel like eating right now”, Miss Medina informed Maria voluptuously drawling the vowel sounds. She watched a sandwich lying in the middle of a dish, with a most vivid interest. The dish was slowly inclining in the hands of the dozing Maria, and Miss Medina was waiting for a sandwich to smash down on a recently-scrubbed floor. To the lady's greatest disappointment, it did not happen. Maria woke up and the dish resumed its usual horizontal position. “Save it for tomorrow”, Miss Medina concluded, and not looking at Maria with the grace and dignity of a medieval princess, waved her chicken-paw hand in the direction of the door.

- “Good night, Miss Medina.”

- “There has been nothing good in the house since you were here, - the sweet old lady mumbled.

Maria did not remember how she reached her bedroom, and she did not have any dreams that time. She just closed her eyes and instantly found herself in the dark, swinging up and down on a gigantic sea-saw. Soon, the woman started to feel warm and quiet...

- "Fire! Help!"

Maria jumped up and clinging to the wall as if she were a blind person moved towards Miss Medina's voice. She walked as fast as she could but, nevertheless, it took time. When Maria was approaching the patrona's door, a fat ginger cat smiled at her from a dark corner of the room, gave her a wink, and to the woman's sincere surprise said a dirty word in her native language. Maria understood that she really needed to have some rest. In a moment, Maria entered her patrona's bedroom, and two flaming snake eyes were drilling her face again.

- “There is no fire, Miss Medina.”

- “No. But it took you more than three minutes to come here.”

- “Can I go now?”

- “No”

- “Why?”

- “Hungry!”

- “Miss Medina, it is a quarter past three. Why don't we wait till the morning?” Maria said kindly.

“Pancakes! Now!” Miss Medina was looking at Maria with contempt and some sort of a sick curiosity. Probably, a biology student would look at a lab frog this way. Medina's lips started stretching in a snooty smile, “How about thaa...”

Miss Medina did not finish her favorite phrase. She simply had no chance, because Maria tiredly picked one of the huge pillows up, and slowly covered Miss Medina's head, shoulders, and chest with it. After that, she routinely and skilfully stroked the pillow with her hand, smoothing the wrinkles, and firmly pressing it down right in the middle where a small Miss Medina's head was supposed to be. Diligent Maria, occasionally yawing, held it that way for a minute after Miss Medina's final kick. Then she got up and headed to her room.

In less than a minute, Maria, was in her bed, smiling happily like a child. In her dream, there was breeze, sun rays, and golden sand...and this time, a little white boat under a triangular sail made it to a shore...

Tatiana (Russia)

2010-03-21T14:15:00.000-07:00

Tatiana Petrova came to the United States from Russia in the fall of 1993. It was a difficult time for her country. The Soviet Union had just collapsed, and an old, quiet, and predictable way of life had vanished. Millions of people were losing their jobs. Many of those who still worked were not much luckier; they were not paid. This practice was so common that it became a distinctive feature of that time. Employees often were owed wages for several months. Sometimes, people finally received their money; sometimes, a company went bankrupt, and workers found themselves in the street. There were no unemployment benefits then, and people had to survive on their own. The life was tough. Supermarkets' shelves were empty. Bank savings were eaten up by inflation overnight. The streets were dark, dirty and dangerous. That was Russia of the 1990s.

The yesterday's Soviet people, who had taken a permanent job and old age pension for granted, had to find absolutely new means of living. Many of them did it surprisingly fast, and some even managed to reach a certain degree of prosperity. There were two most common ways to get out of poverty: to become a chelnok, and to find a job abroad.

Chelnoks (a Russian word for shuttles) were a new and unique part of a Russian society, some sort of middle class of that turmoil time. It was a mixed group formed by people of all ages, life experiences, and genders. Among them were students and university professors, factory workers and scientists, retirees and teenagers, men and women. A business of those people closely resembled the one of medieval merchants. Chelnoks went abroad, bought goods needed in Russia, brought them home in huge bags called bauls, and then, sold them for profit.

Chelnoks traveled by planes, trains, and buses, usually, by groups of fifteen to twenty people. Their most popular destinations were Turkey, China, and the United Arab Emirates. From Turkey chelnoks brought leather jackets and sheepskin coats; from China – variouse cloths and footwear (in 1990s, quality of Chinese goods was far inferior comparing to Turkish ones), and from the UAE - Japanese electronics, which, for some reason, were extremely inexpensive over there.

A trip to China was the cheapest one. In many cases, five hundred dollars would be enough for it. Probably that's why many chelnoks started their careers with that country.

Some chelnoks went to China by Moscow-Peking train. On a way back to Russia, passengers' compartments of its sleeping cars were packed with bauls so tight that only a narrow space was left between bags and a ceiling. People slept there.

Russian train conductors did not pay any attention to it. After a few trips, they knew all chelnoks in their cars by names. Conductors bought in China some goods too, and chelnoks often helped to sell them. Besides, after crossing the Russian border, chelnoks started selling their stuff right from the train. Normally, after a couple of days of traveling their bauls became significantly thinner (it took six days to get from Peking to Moscow). As a rule, chelnoks arrived in Moscow with empty bags and full wallets. Immediately after that, they hurried to the nearest banks to exchange Russian roubles for American dollars before an inflation destroyed their profit. A rouble's value was falling every day with a catastrophic speed.

Фотографии.

2009-12-13T07:03:00.000-08:00

Фотки Нью Йорка

Название магазина

Это Atlas который Shrugged (фотография этой статуи часто размещается на обложках романа Айн Ренд (Ayn Rend) Атлант Расправил Плечи. Книжка, кстати, полное гавно. Но это конечно моя личная точка зрения. Находится эта статуя в Рокфеллер-Центре (Rockefeller Center), прям через дорогу от St. Patrick's Cathedral.

Это витрина в Macy's (магазин такой, новогодними декорациями знаменит)

Ностальгия

2009-10-15T15:13:00.000-07:00

Иммиграция, иммиграция, мда. И кой черт нас спрашивается сюда занес...

Ну, у каждого в общем-то свои причины. Многие, как я например, уехали чтобы заработать пятьдесят тысяч долларов, сумму казавшуюся в те времена неимоверной, вернуться домой, купить небольшой магазин и до конца своих дней не зная горя торговать слегка подтухшей "микаяновской" колбасой. Чем не жизнь? Красота!

Не вышло. На родине нефть из под каждого пня бъет ключом, а пятьдесят тысяч долларов сейчас зарабатывает в год самый пропитый слесарь с моего когда-то родного завода "Рубин". Да и черт с ним. На здоровье. Мужикам хоть есть теперь на что пива попить, вот только магазин на эти деньги уже не купишь. Если только входную дверь.

А вообще, если честно, то возвращаться уже года два как не тянет. Почему, сам не пойму. Чужая для меня Россия стала. Странно она как-то издалека смотрится, подозрительно. Да и квартиру в Бруклине сейчас можно купить раза в два с половиной дешевле чем в каком-нибудь московском бирюлево. Вот такая, друзья мои, хрень...

Homo Americus

2009-10-14T14:26:00.000-07:00

I do not know what the hell is responsible for this phenomenon. It could be many years of a fat and easy life. It could be a glorious victory of feminism in the country. But the fact is that we got a new biological specimen: Homo Americus. These creatures comprise somewhere between 80 and 85 percent of a modern North American population.

To great delight of our feminist sisters there are no men and women among new species. They are female and male Americans: manlike women and womanlike somethings, grown up spoiled children with underdeveloped brains and overdeveloped genitalia.

Here are the main characteristics of the Homo Americus.

The male – fat or is afraid to get fat, passive, easily claps his hands, is able to think comprehensively only about dollars, vitamins, and beer. Minds a level of his cholesterol.

The female – slim or wants to be slim, overactive, easily claps her hands, could comprehensively think only about dollars, vitamins, and sex. Minds a level of her cholesterol.

A typical Female Homo Americus thinks about sex not because she is in love, and not even because she wants it. She does it because her psychologist recommended to have it at least twice a week.

A country with a such population is doomed to be the world's best.

Only one thing can help to get rid of the Homo Americus. It is a long wooden ruler in a hand of a primary school teacher. If a young genius says something about his rights, bang him between his ears. If he says something about attention deficit disorder, bang him over his head. When our schoolchildren stop putting condoms on zucchinis and start learning math and literature, the Homo Americus will disappear. But it'll take at least 25 years.

United we stand

2009-09-29T16:23:00.000-07:00

There is no unity in the United States. The nation consists of incoherent and often antagonistic groups. The Southerners hate the Northerners; the Blacks hate the Whites; laborers hate college grades; Muslims hate the Jews, and the Jews hate everybody.
    An American dollar, the only idol that united our people, is rapidly fading and losing its value.
    If nothing changes, very soon there will be the CST (the Confederate States of Texas) with its oil, the Republic of Alaska with its oil, and the City State of New York with its Jewish bankers. Florida will become a cheap resort for Cuban communists, and the rest of the land will be controlled by the Great Nation of Sioux Warriors, whose horses will become much superior to army tanks and jeeps stuck in the middle of prairie without gasoline.
   But there will not be the United States of America.

On Mr. Obama's Health Care Reform

2009-09-28T13:19:00.000-07:00

Only one thing can be better than a blond. It is an American blond.
     “Is the specter of Communism still haunting the Old Continent“, I asked my lovely neighbor and good friend nurse Judy upon her arrival from a month-long European tour. A young lady looked at me with her eyes opened a little wider than usually, bit her lower lip in a really cute way, smiled brightly, thought for a while, and asked me to repeat the gentleman's last name. After that the girl thought for another minute, and finally declared in a very firm voice and with a most serious expression on her pretty face that she surely had not seen anything of this kind, at least in Barcelona and Paris.
       The answer did not surprise me. The specter of communism cannot be in Europe. It is here, in the United States of America.
       More than a hundred and fifty years ago, two German gentlemen wrote a book that was destined to become the Bible for a rather broad spectrum of our society. The names of the gentlemen were Karl Marx and Friedrich Engels, and the name of the book was the Manifesto of the Communist Party.
       In this work Engels and Marx suggest ten measures to be taken by a proletarian government to ensure a victory of Communism in a country. Surprisingly, some of these ideas came to life in the United States, and, I must warn you, it had nothing to do with president Obama.
       Particularly, Engels and Marx recommend to introduce a “heavy progressive or graduated income tax” (Engels & Marx) (Now, we finally know whom to blame for those income tax brackets). Precisely, it is a measure number two from their list. This communist innovation is working well in our most capitalist country, isn't it? There are no meetings or demonstrations against it.
     Further, number ten of Marx' list is a proposition of a “free education for all children in public schools” (Engels & Marx). Do we have this communist thing in the USA? Interestingly, there is not much opposition to it, as well.
     There is a number of other Marx' ideas, emancipation of women, for example, that have materialized in the United States. None of them is meeting any opposition from the public.
     Now, after we have discovered that some “communist” reforms occurred in the country, can anybody, please, explain me why then so many people are so afraid of Obama's “socialist” reforms? Does the word “socialism” sound more terrifying for somebody's ears than “communism”?
     The reforms, suggested by our current president, have nothing to do with either socialism or communism. They have nothing to do with capitalism, either. Their only goal is to avoid a coming social catastrophe.
      I am not trying to convince anybody that the Universal Health Care System is better than the one we have in the USA. It is not an issue. The issue is that the American Health Care System, regardless if it is better or worse, is doomed to collapse.
      But before I proceed, I would like to clarify some matter. I am not comparing the two systems for a very simple reason: I have no Idea about the Universal Health Care. I have never used it, so I do not know how good or bad it is. The only thing I do know is that it is available for every single citizen of a country.
      Now, if you allow me, I would like to ask Obama's opponents a question, “how do you know that our health care system is the best in the world if you have never been, say, to a Canadian hospital? Do you think you have a moral right to campaign against anything you have no notion about?” If all your knowledge of the subject has come from TV, believe me, my friends, it is not a quite reliable source of information”.
     I often heard people talking about long lines in Canadian hospitals. Are they so long that anybody ever died waiting for help? I know that a patient died on the emergency room floor at Martin Luther King Jr.-Harbor Hospital in Los Angeles (http://www.msnbc.msn.com/id/19207050). I know that a lady died while waiting in the psychiatric emergency room of Kings County Hospital Center in Brooklyn (.http://www.newsweek.com/id/145870). No doubt that similar tragedies happen in Canada as well, but at least (I think, you will agree with me), people do not have to pay a fortune for it.
      Our Health Care System is based on a commercial health insurance, but a commercial health insurance is nonsense.
     Let me refer to Encyclopedia Britannica. The insurance “may be described as a social device whereby a large group of individuals, through a system of equitable contributions, may reduce or eliminate, certain measurable risks or economic loss common to all members of the group. Its primary function is to substitute certainty for uncertainty, as regards the economic cost resulting from the accidental occurrence of disastrous events (Britannica., V – 12, p. 453).
      The key word in this definition is accidental. Only in this case an insurance will work. If something bad happens to everyone, there will not be enough money to cover the damage.
      Deterioration of our health is not accidental, however; it will certainly happen to everybody.
      Let us consider an example. Imagine a company that has insured 50, 000 houses against a flood. What will happen to the company if during the next thirty-five years all insured buildings are flooded and some of them several times? It will go bankrupt.
     What will happen to a health insurance company if during the next thirty-five years all of its clients get sick? I think nobody will argue that during this time many of them will need long hospital stays and expensive surgeries. The company will go bankrupt.
    Frankly, I would hardly call an organization living on investors' money and destined to collapse an insurance company. It rather reminds me a financial pyramid, a Ponzi scheme: one that Mr. Madoff created not so long ago.
     Today, there is no question if reform the system or not. The only question is how to reform it. Otherwise, it will be a catastrophe in which the whole United States of America could vanish. The solution of this problem requires mutual efforts of all forces inside the country. So far, the work of our bipartisan parliament reminds a labor of two horses pulling a carriage in opposite directions.
      And you, dear Obama's opponents, if the only reason for your objections is the objection itself, drop it. Please, be constructive. By your current actions you are putting sticks into wheels of a carriage, which is any way is not going anywhere.
     The Health Care System reform would be the first step on the way of saving the country. Haven't you yet realized that we are all on a huge Titanic now? Believe me, it would be much easier to take matters under control before we hit an iceberg.

References
F. Engels & K. Marx Manifesto of the Communist Party http://www.gutenberg.org/files/61/61.txt
Encyclopedia Britannica., V – 12, p. 453. (1963). Encyclopedia Britannica, Inc.

Манток-Поинт

2009-09-18T20:31:00.000-07:00

Памятник погибшим морякам в Мантоке (Montauk Point).

Манток-Поинт (Montauk Point). Восточная оконечность Лонг-Айленда. Все! Хана! Точка! Дальше Мантока земли нет. Только океан.
Красиво здесь. Очень красиво. Только красота эта необычная - завораживающая и суровая. Здесь всегда, даже в самые жаркие дни, дует резкий, пронизывающий ветер, а океан похож на жестокое, страшное по своей силе и ждущее человеческих жертв, древнее существо. Ведь вечному, огромному и бездонному океану ничего не стоит смыть эту мизерную полоску земли вместе со всеми ее обитателями: правыми и виноватыми, добрыми и злыми, молодыми и старыми. Ему все равно. Вот поэтому, с леденящей кровь регулярностью, и получает он свои жертвы. Много моряков погибло в этих водах и много еще погибнет...

Это я пошутил.

А вообще здесь правда здорово.

Въезжаешь вот через эти ворота (ну ворот тут нет, ладно, мимо будки, в общем, проезжаешь). Платишь шесть долларов (это с машины), получаешь билетик, и можешь оставлять свою машину хоть на целый день. Здесь у них что то типа парка: небольшая детская площадка, место где можно пожарить барбекю (дрова только надо свои привозить), и, пожалуй, самая важная вещь - бесплатный туалет. На заднем плане этой фотки - кафе и магазинчик сувениров.

это по дороге в кафе

А это внутри. Во, видали, акульи зубы продают.

Это столики. Можно внутри кафе сесть, если хотите. Там тоже места есть.
Цены очень даже нормальные. Мы взяли два чизбургера (очень вкусные. может конечно я голодный был, не знаю), к ним две порции картошки фри (порции большие), две порции coleslaw (это салат такой из капусты. порции очень маленькие. ни порции, а фигня какая то), и два маленьких стакана кофе (ни такие уж они, кстати, и маленькие. Эти стаканчики на одной из фотографий видно). Стоило все это всего четырнадцать долларов.

Ну это тоже кафе.

Главная достопримечательность Манток-Поинта (Montauk Point) - это маяк. Построен он в 1792 году по приказу первого президента США Джорджа Вашингтона. Это самый старый маяк штата Нью-Йорк.

Вход - 7,5 долларов для взрослых. Там кроме самого маяка есть еще музей небольшой.

Это рядом с маяком, в честь Амистада

Это лестница там такая.

Ну а это самая верхушка.

Это в музее.

А вообще Манток в море смывает

открытка 1907 года

2006 год

Так что скоро смоет и маяк, а заодно и нас, ко всем свиньям, вместе с ним.

books

Советский Союз умер, да здравствует "Совок"!

2009-09-13T06:58:00.000-07:00

Ты хочешь посмотреть на "Совок", мой розовощекий представитель подросшего поколения Zю. Тебе, молодому герою и гению, вскормленному всеми благами цивилизации заботливо принесенными в страну пеной нефтяного фонтана и личным гением Владимира Владимировича, хотелось бы взглянуть на убогий и отвратительный мир под отталкивающим названием "Совок"? Да, нет ничего проще, мой юный друг! Ты в нем живешь.

Хочешь сказать, что этого не может быть, что "Совок" умер и ты даже успел, упиваясь собственным геройством и обрызгивая брюки, помочиться на его могилу? Юноша, я вынужден Вас разочаровать. Под той плитой лежит Советский Союз, великая страна, я понимаю, что ты сейчас будешь смеяться, некогда победившая фашизм и пославшая первого человека в космос. Так, что это СССР умер, а с "Совком" ничего не случилось и, поверь мне, не случиться: процветает себе и здравствует.

Какая между ними разница? Если коротко, то СССР - это бескорыстность (ну и идиоты же эти совки с напрочь промытыми мозгами, делали что-то без личной выгоды, да?), честность (сейчас это синоним дури, верно? Ну, а как же иначе, не обманешь не продашь) и (приготовься, сейчас будет самое смешное) готовность пожертвовать своими интересами ради других (а, на хрена это делать если ты герой, а они все вокруг "лузеры" и сами во всем виноваты, так?).

"Совок" - это хитрожопость, стукачество и лизание задницы начальству (а, что в этом такого, нормальный путь к успеху, правда?).

СССР - это чтение книг, дружелюбие и открытость. Это получение профессии по призванию, а не для того чтобы делать карьеру. "Совок" - это блевание в подъезде после портвейна "три семерки", пьяная шпана нападающая на одиноких прохожих и плевание в соседский борщ на коммунальной кухне. Это мечта пристроить чадо для последующего сшибания легких денег в зубоврачебный техникум, ну или хотя бы мясником в соседний гастроном.

Маленький, скажем так, советский ребенок лез в драку со старшеклассниками для того чтобы заступиться за друга заранее зная, что ему хорошо наваляют. Маленький "Совок" в это время, для того чтобы не делиться с товарищами, жрал в пионерском лагере под одеялом привезенные родителями гостинцы.

Таких "Совков", мой юный друг, в Советском Союзе гнобили так, что они из своих нор высунуться лишний раз боялись.

Да, было такое дело, но СССР умер, а "Совок" остался. "Советский народ" исчез вместе со всеми своими идеалами, а "совки" плавно вписались в новое государство. И ничего с ними не станет потому, что государство это живет по "понятиям Совка". "Совки" были первыми ласточками современной Великой России.

Так, что: СССР умер, да здравствует "Совок"!

Шторм

2009-08-29T04:59:00.000-07:00

Ну, это так просто. После шторма. Пляж в South Hampton.

Старость в Америке

2009-08-19T18:52:00.000-07:00

Senior Center в Ист-Хемптоне.

Ну, что я могу сказать, дорогой мой читатель: если тебя, в силу каких либо обстоятельств, угораздит состариться, стать больным и одиноким в Соединенных Штатах Америки, то однажды, очень гуманный американский доктор, упечет тебя в наигуманнейший американский дом престарелых (nursing home) где ты и проведешь остаток своих дней.

Дом престарелых в Америке — это, доложу я тебе, одна из самых поганых вещей которые мне довелось встретить в жизни, а дерьма, уверяю тебя, я в свое время, видел предостаточно и на исторической родине и здесь, в США.

Не знаю каким образом, но через пару дней пребывания в доме престарелых, самостоятельные, еще довольно крепкие, очень умные люди превращаются в сидящих в инвалидных креслах и пускающих слюну болванчиков с остекленевшими глазами.

Здесь еще вот какая штука, дорогой мой читатель: дома престарелых — это не государственные организации, а частные лавочки. Так что приготовься продать дом и отдать все свои сбережения хозяйке nursing home'а. Да, да, той самой милой даме со свиной мордой, крысиными глазками, и намертво приклеенной к физиономии белозубой фарфоровой улыбкой.

А когда твои сбережения кончатся, увезут тебя, мой друг, в комнату с окном по размеру чуть больше форточки и неработающим корейским телевизором. А потом, обиженные на весь белый свет нянечки с необъемно-жирными, черными афро-американскими жопами, до конца твоих дней будут менять тебе ссаные дайперсы. И очень скоро ты умрешь. Потому, что без денег ты, самым банальным образом, на фиг никому не будешь нужен. Вот такая судьба ждет на с тобой, мой уважаемый читатель.

Но все это произойдет только после того, как ты станешь болен и одинок. А до этого момента, пока ты здоров, пока жива твоя супруга (ну или супруг, если вы женщина), американская старость — это очень даже неплохая вещь.

Пожилые люди, например, меньше платят за отели, имеют скидки при покупке билетов и ездят по всему миру в дешевые туристические поездки. Самое главное, они не должны больше работать. Одним словом — не жизнь, а малина.

В Ист-Хемптоне, к примеру, для пожилых людей организованны очень дешевые, практически бесплатные, обеды. Пустячок казалось бы, ядрена мать, но все равно приятно.

Цена обеда — полтора доллара. Малоимущие вообще ничего не должны платить.

Обеды, надо сказать, - обалденные. Кормят вкусно, разнообразно и, что тоже немаловажно, до отвала, - ну, очень большие порции.

Люди приезжают самые разные. Одни — для того чтобы развлечься и пообщаться, другие — для того чтобы сэкономить деньги.

То, что в США есть нищие старики — позор для страны. Ведь, если серьезно, то только благодаря этим людям, Америка стала тем самым «сияющим домом на вершине холма», который сейчас так успешно засерается младшими поколениями.

А вообще, вместе с этими стариками, постепенно уходит в небытие и сама, великая некогда страна, - Соединенные Штаты Америки.

Ну собственно вот он, - обеденный зал. Народу как видите много. Многие из этих людей на старости лет лишились большей части сбережений: обесценившиеся, в связи с этим долбаным кризисом, акции, разорившиеся компании (которые должны были бы выплачивать пенсии), ну, и прочая всякая хрень.

Лебедь гораздо паскуднее гуся потому, что больше.

2009-08-08T10:33:00.000-07:00

На главной улице Ист-Хемптона есть старинный пруд. На пруду живут лебеди. Лебеди — сволочи.

Они не просто сволочи, доложу я вам, а сволочи конченные, клейма негде ставить. Не ожидал, честное слово.

Если коротко, то на днях один из лебедей бился головой о мой автомобиль, сжевал рукав моей рубашки, ущипнул меня за руку, пытался клюнуть фотоаппарат в объектив, ударил, зараза, меня крылом под колено когда я садился в машину, а также шипел, икал, тряс башкой, ковылял и приплясывал. Иными словами это парень вел себя как хорошо обдолбавшийся марихуаны чернокожий афро-американский негр из бедного городского квартала. Сволочь!

Если бы этот, с позволения сказать, селезень, находясь в моей родной Смоленской области позволил бы себе хотя бы десятую часть из того, что он вытворял здесь, мужики уже давно закусывали бы самогон шашлыком из лебедятины. Наверное поэтому и нет на нашем деревенском пруду лебедей. Раков вот до сих пор полно, а лебедей нет.

Про супругу этого придурка ничего плохого сказать не могу, птица приличная. На своего дурака-мужа она, по всей видимости, давно махнула рукой и все время нашей перепалки провела на другой стороне пруда возясь с птенцами, по своему обыкновению.

Ист-Хемптон. Городской пруд.

Порода этих лебедей называется “Mute Swan”. Они строят большие гнезда в виде полуострова (одна сторона соединена с берегом, а три омываются водой). Зимой, чтобы вода не замерзла, птицы постоянно плавают вокруг гнезда. Если вода все таки замерзает, лебеди, на короткое время, перебираются на океан.

Брайтон-Бич

2009-08-02T18:22:00.000-07:00

Брайтон-Бич — это смесь Советского Союза и России начала девяностых. Посмотреть — стоит. Такого, пожалуй, нигде больше не увидишь.

Сама улица (если вдруг кто не знает, то Брайтон-Бич это улица в Бруклине, авеню точнее) – довольно поганенькая, как и большинство Бруклинских улиц. Над головой метромост, по бокам магазины. Продукты в магазинах хорошие и очень дешевые. Этого не отнять.

На Брайтоне, в отличии от большей части Америки, до сих пор существует конкуренция, ну и соответственно владельцы маленьких бизнесов должны суетиться. Так, к примеру, если хозяин магазина сегодня продаст несвежую, скажем, осетрину, то завтра он скорее всего получит этой осетриной по морде от тети Хаи из соседнего дома. Нравы на Брайтоне простые, до боли - как на большой коммунальной кухне.

На улице также находятся несколько магазинов где можно купить книги и фильмы на русском языке. Магазины — так себе.

На Брайтоне много больших ресторанов и забегаловочек попроще. Некоторые из них очень приятные. Мне, например, нравится небольшой ресторан Восточный Пир. Шашлыки у них — обожраться можно. В 2008 году вдвоем на тридцать долларов можно было до отвала наесться.

В целом, население Брайтона отличается хамством, жлобством и неприветливостью.

Большинство местных жителей может быть отнесено к одной из следующих категорий: сидящие на Велфере (государственное пособие) и старающиеся его получить.

Та же тетя Хая, всегда готовая залепить масленным осетровым брюхом по постной бизнесменской морде, раз в неделю вешает на шею массивные золотые цепи, втискивает сарделечные пальцы в дореволюционные бриллиантовые перстни и смачно пердя в подметающую пыльные бруклинские мостовые десяти-тысяче-долларовую норковую шубу, идет получать халявные велферовские макароны и гречку, искренне считая, что она все это заслужила потому, что ее папа, если бы он конечно вовремя не подсуетился и не удрал в самом начале войны на Сахалин, вполне мог бы стать жертвой холокоста.

Потом тетя Хая старательно втрамбовывает пакеты с продуктами в кладовку, ждет пока там заведутся черви, пытается продать все это Исааку с нижнего этажа и примерно через полгода, плача и глотая валидол, выбрасывает непригодившиеся макароны в мусорный бак соседа, чтобы не платить за вывоз мусора.

Параллельно Брайтону находятся набережная и пляж. Ну, океан он и есть океан. Красиво.

Песок на пляже говорят мочой воняет. Не знаю — это, конечно, вряд ли. Но мне рассказывали историю как пьяный парень, шатаясь, проперся через весь пляж, подошел к общественному туалету, поссал на стену и пошел обратно к морю. Зайти внутрь, наверное, было бы не по-пацански.

Добро пожаловать на Брайтон-Бич!

Брайтон-Бич - улица

Брайтон - вход в метро

Пляж

Стоянка машин - сразу за пляжем

Набережная

Переулок - от пляжа идет. Впереди - метромост над Брайтон-Бич

Метромост - прямо, зараза, над башкой

Лоток у овощного магазина

Станция метро Брайтон-Бич

Вид с метромоста на Брайтон-Бич.

Вид с метромоста на один из переулков. К заливу ведет.

Еще про Брайтон

Боже ж мой, мы ж на Брайтоне! Владимир Панов

Время здесь остановилось, буквально застыло где-то на середине 1990-х годов. Русская речь с характерным южным акцентом, русские вывески типа «Ресторан Skovorodka», газета «Комсомольская правда» в киосках, объявления «Все книги почти даром»...

примерно 1910 год

Сейчас практически ничто не напоминает о том, что Брайтон-бич 100 лет назад был самым респектабельным курортом Нью-Йорка. Он и название получил в честь английского курортного города Брайтон. Атлантический океан в этом месте спокойный, пляж песчаный, серьезная глубина начинается в нескольких метрах от берега... Сюда приезжали отдыхать даже из Европы. Именно для курортников тогда и построили линию Брайтонской железной дороги, которую связали с нью-йоркским метро уже в конце XIX века.

В 1912 на Брайтоне, кстати, пожар был

Однако Великая депрессия 1930-х годов сократила поток отдыхающих, а во время Второй мировой войны он и вовсе иссяк. Брайтон-бич, как и соседний Кони-Айленд, начал стремительно приходить в упадок. То, что стоило очень дорого, стало очень дешевым, а сами районы оказались в числе беднейших и непрестижных.

Кони-Айленд в результате заселили негры, а Брайтон-бич облюбовали эмигранты из Советского Союза. Все из-за той же дешевизны и еще потому, что отсюда удобно добираться на метро до разных районов Нью-Йорка — до центра Манхэттена всего-то полчаса пути. Второе рождение Брайтона пришлось на 70-е, на третью волну эмиграции, но особенно расцвел русский район в 90-е годы. Даже фильмы про него снимали!

Слава Брайтона оказалась недолгой. Сейчас это обычный городской квартал, не лучше, но и не хуже других. Правда, есть одно существенное отличие от остальных районов города — господство русской речи над английской. На улице или в магазине (аптеке, ресторане, на почте) к вам обратятся по-русски, а не по-английски, и только если вы не поймете вопроса — боже ж мой, мы ж на Брайтоне! — перейдут на американский язык.

Нынешние эмигранты с деньгами предпочитают селиться в более престижных кварталах Нью-Йорка. Артисты из знаменитых брайтонских ресторанов — Вилли Токарев, Михаил Шуфутинский и Люба Успенская — давно перебрались поближе к массам зрителей, то есть вернулись в Россию. А вот пляж остался. Причем хороший, благоустроенный, оборудованный кабинками для переодевания и фонтанчиками с питьевой водой. Курорт все-таки...

books:

Empire State Building

2009-07-25T11:37:00.000-07:00

Empire State Building

Адрес: 350 5th Avenue, NY 10018 (у здания свой собственный почтовый индекс). (пересечение 5-ой Авеню и 34th Street). Тел. (212) 736-3100

Высота — 1, 453 feet 8 9/16 inches или 443, 09 метра

102 этажа

Построен в 1931 году (официальное открытие 1 мая 1931 года)

Две смотровые площадки:
1-ая - на 86 этаже (320 метров над землей). Цены на билет можно узнать здесь https://tickets.esbnyc.com. В 2008 году для взрослого входной билет стоил 18 долларов.
2-ая - на 102 этаже. 102-ой этаж изначально планировался как посадочная площадка для дирижаблей, но это оказалось экономически невыгодно и опасно из-за сильных порывов ветра. Билеты на 102-ой этаж можно купить только в самом Empire State Building (+ 15 долларов к цене основного билета; в 2008 году, по крайней мере так было) Дети до пяти лет — бесплатно.

Часы работы - с 8 утра до 2 ночи, без выходных. Последний лифт - в 1:15 ночи.

В 1945 году, из-за тумана, в Empire State Building врезался бомбардировщик B-52. В результате катастрофы 14 человек погибли. Один из моторов самолета вылетел с противоположной стороны строения, пролетел квартал и упал на крышу жилого дома вызвав пожар на верхнем этаже. Тогда же, лифтерша Betty Lou Oliver (Бети Лу Оливер) пролетела в поврежденном лифте 75 этажей, но осталась жива.

Более 30 человек покончили жизнь самоубийством выбросившись со смотровой площадки и других этажей Empire State Building'а. В 1947 году на смотровой площадке установили ограждение.

В 1979 году, 29-летняя Elvita Adams (Элвита Адамс) перелезла через ограждение смотровй площадки (86 этаж) и бросилась вниз. Однако неожиданный порыв ветра забросил женщину обратно на 85 этаж здания. Элвита отделалась сломанным бедром.

Хочу предупредить,что ждать, скорее всего, придется довольно долго.Очередь большая. Я ждал минут сорок.

http://www.esbnyc.com/
http://en.wikipedia.org/wiki/Empire_State_Building

первый этаж

смотровая площадка

вид Нью-Йорка

books:

Про "Романюху"

2009-07-23T16:41:00.000-07:00

В фотографии, как таковой, нет ничего интересного, ну разве что только посмотреть на то как одевались девушки в убогом и сером Советском Союзе, году, эдак, в 1964.

На снимке (слева) - лучшая школьная подруга моей мамы - тетя Наташа, по прозвищу Романюха. Однажды тетя Наташа вляпалась, в самом прямом смысле этого слова, в не очень приятную, но довольно смешную историю.

Как-то, на уроке географии, поехали девчонки с классом в Филевский парк изучать какие-то там слои почвы на крутом берегу Москвы. Надо отметить, что туалеты в парке в то время были деревянные, самой что ни наесть примитивной конструкции, и один из них, какого-то рожна, разломали. Наверное, чего-то там, как обычно, перестраивали. Доски от разобранных стен и крыши увезли, а яму, ясное дело со всем содержимым, оставили.

Как тетю Наташу угораздило туда влезть не совсем понятно, потому что место работ было хорошо огорожено, но она влезла.

Наташа, по рассказам мамы, вообще была девушка очень мечтательная. Может быть представила в тот момент юная тетя Наташа спасающего ее от разбойников молодого красавца принца; может быть, привиделся ей вставшей на колено и объясняющейся в любви кумир тогдашних женщин Муслим Магомаев; а может, просто решила девушка путь срезать - это все не важно. Важно то, что провалилась она по пояс.

По большому счету, ничего особо страшного не случилось. Подумаешь, провалилась! Делов-то. По пояс - это-же, в конце концов, не по шею.

Ну вытащили ее девчонки. Отмыли - благо Москва-река рядом. Вода, правда, еще была холоднючая - конец апреля. Скинулись - кто пальто длинное дал, кто колготы, кто свитер. Туфли - не знаю как, но как-то отчистили. В общем, одели Романюху.

Грязную Натальину одежду положили в портфель. Ну, не выбрасывать-же в самом деле? Там одно только заграничное пальто чего стоило.

Чем пах портфель объяснять, я думаю, не стоит, но по словам матери, пах он очень сильно.

Возвращаться домой надо было на трамвае, причем через весь город. Пассажиры, в течение какого-то времени не могли найти источник запаха, даже пытались закрыть окна, думали, что это пахнет с улицы, но очень скоро зловонный портфель был обнаружен. Поняв, что вонь распространяется из портфеля, пассажиры, в основном женщины, стали возмущенно переглядываться, пытаясь определить его хозяина. На группку скромно стоящих в конце вагона старшеклассниц никто не обращал внимания.

Вскоре все взгляды сошлись на посапывающем на одном из сидений парне. Паренек, по виду рабочий, то ли пивка после смены принял, то ли просто устал - но спал крепко. Портфель стоял совсем рядом с ним.

Когда парень стал выходить, одна из пассажирок спросила его довольно ехидно, показывая на портфель, "Молодой челоек, а вы ничего не забыли?"

- А, это не мой - простодушно ответил парень.

Тут вагон прорвало. Настрадавшиеся за полчаса езды гражданки высказали парню все, что они о нем думали. Самое приятное слово которое он услышал, пожалуй было "вонючка".

- А, чей-же он тогда? - все так-же ехидно спросила зловредная пассажирка.

- Мой - скромно сказала Наташа "Романюха", забрала портфель и ушла в конец вагона.

Ехать, слава богу, оставалось всего две остановки.

Доступное Жилье на Лонг-Айленде

2009-07-21T17:49:00.000-07:00

На Лонг-Айленде, для лиц покупающих жилье впервые, периодически проводятся специальные лотереи. Люди выигравшие в лотерею, могут приобрести недвижимость по ценам гораздо ниже рыночных. Для участия в лотерее необходимо заполнить анкету. Получить анкету можно, позвонив по телефону (631) 435-4710, или отправив сообщение по электронной почте info@lihp.org. В письме необходимо указать имя, номер телефона и домашний адрес. Подробности здесь и здесь.

Большая Утка (the Big Duck)

2009-07-21T17:43:00.000-07:00

еще фотка

Наверное, каждый, живущий на востоке Лонг-Айленда, знает и любит Большую Утку (the Big Duck).

Большая Утка располагается на 24 дороге (Route 24) во Фландерсе (Flanders). Это забавное сооружение было построено в 1931 году, по заказу супругов-фермеров Мауреров (Maurer). У Мауреров была утиная ферма, или, как это тогда называлось, утиное ранчо, и они использовали здание Большой Утки в качестве магазина, для продажи своей продукции.

Утке пришлось немало попутешествовать. Так, например, с 1931 по 1936 год, она находилась на главной улице Риверхеда (West Main Street, Riverhead). Затем, в 1937 году, строение было перевезено на ферму Мауреров, во Фландерс (Flanders). Там Большая Утка простояла 50 лет. В декабре 1987 года Утка переехала еще раз и была установлена у входа в один из местных природных парков (Sears Bellows County Park). В октябре 2007 года Большая Утка вернулась на свое прежнее место, к бывшей ферме Мауреров.

Высота Большой Утки от земли до высшей точки составляет 6.1 м. (20 feet), длинна – 9.1 м. (30 feet), ширина – 5.5 м. (18 feet). Глаза Большой Утки сделаны из задних фар автомобиля Форд-Т.

Сейчас в Большой Утке находится туристический информационный центр, и продаются сувениры.

http://www.co.suffolk.ny.us/Home/departments/parks/The%20Big%20Duck.aspx http://en.wikipedia.org/wiki/Big_Duck

*********

Говоря о знаменитой Утке, нельзя не упомянуть об еще одном очень интересном месте.Во время летнего сезона, буквально в ста метрах от Большой Утки, на противоположной стороне дороги, можно купить недорогих крабов и лобстеров. По выходным дням и пятницам, примерно с девяти часов утра, семья рыбаков продает там свой улов.

book